На другой день, едва рассвело, люди завьючили лошадей, и отряды выступили в поход — каждый по своему маршруту.

Было свежо. За ночь на деревья густо осела изморозь, и ветки казались осыпанными белой мукой. Солнце еще не показывалось, лишь высоко в небе виднелся розовый луч, пронизывающий острием перистые облака, дремотно парящие над вершинами гор.

Богжанов без шапки, в телогрейке, накинутой на плечи, стоял на крыльце.

— В добрый путь! В добрый путь! — говорил он махая рукой.

Люди, отдохнувшие в доме, быстро шагали заиндевевшим леском в сторону сопок. Маленькие, приземистые лошадки, начавшие обрастать длинной шерстью, частыми короткими шажками семенили за ними.

Сколько раз вот так Николаю приходилось провожать своих товарищей! Пора бы привыкнуть. Нет, он каждый раз волновался.

Последней покидала домик Ирина Сергеевна. Перед тем как попрощаться, она посмотрела Николаю в лицо, хотела сказать ему что-то, но не решилась. Всю ночь она не сомкнула глаз. Временами сознание заволакивало дремотной паутиной, но мысли одна другой горше тиранили мозг. Все последние недели она жила мечтой, что муж вернется, но лето прошло, наступила осень, а его все не было.

«Лучше бы уж совсем не приезжал, чем явиться к шапочному разбору», — думала она. В то же время ей было больно оттого, что никто из работников партии не вспоминал о Солодцеве, как будто его не существовало. К ней самой все относились с такой предупредительностью, которая более походила на ухаживание. Жорж Набока в ее присутствии робел и таращил глаза. Снегирев, наоборот, старался блеснуть своей удалью и без конца напевал песни. Ирина все чаще замечала обращенный на нее задумчивый взгляд Богжанова.

Эту ночь она спала на одной скамейке с Николаем — голова к голове. Чуть задремав, Ирина вдруг почувствовала, что его рука легла на ее голову и тут же быстро отдернулась. Преднамеренно это было сделано или во сне, Ирина не знала. Утром Богжанов по-прежнему был спокоен и в поведении его не было и намека на ночной случай.

«Вероятно, сделал он это нечаянно, во сне», — с облегчением подумала Ирина. Но в то же время ей почему-то было жаль, что это только во сне. Богжанов понравился ей с первого дня знакомства, как нравились и другие смелые, волевые люди.

Прощаясь с Богжановым, она не утерпела и попросила его быть осторожным.

— Я буду жить триста лет! — засмеявшись, ответил Николай. — И потом ради кого себя беречь?

— Ну, — споткнулась Ирина, — хотя бы ради… всех нас. Ведь вы начальник, всему делу голова…

Через минуту она скрылась за деревьями. Николай пошел в дом, неся в груди радостное, светлое чувство. Он разостлал на столе карту и схему расположения тригопунктов звена Устье Дюмелях — перевал Дедушкина лысина. Он долго смотрел на схему. Всего было готово двадцать два пункта. На бумаге пункты размещались довольно узкой полоской. Если на местности пункт от пункта был удален на двадцать километров, то на схеме квадратик от квадратика отстоял на семь сантиметров. Вся длина триангуляционного звена была не больше метра. А ведь от Олона до перевала Дедушкина лысина даже по прямой больше двухсот пятидесяти километров. И каких километров! Кто их знает, тот, называя эту цифру, всегда качает головой.

— Жаль, что нет длины базиса и исходных данных, — рассуждал Николай, — сейчас можно было бы вычислить координаты пунктов. Двадцать два пункта! У Абдулова, наверно, столько же, по Уракчалу тоже два десятка и по Олону, надо полагать, не меньше. Всего пунктов восемьдесят! Неплохой каркас сделали за лето. На следующий год сгустим опорную сеть и возьмемся за аэрофотоснимки.

Он мысленно представил большие стопы снимков на глянцевой бумаге, каждый размером в книжную страницу. Уйма накопилась их в экспедиции. Лежат мертвым капиталом. Пункты нужны! Ничего, не долго осталось ждать. Пройдет два года, и будет готова карта.

В комнату вошел Слепцов.

— Николай Петрович, крыша плохая, пойдут дожди, начнет протекать.

Дом был покрыт корой, за лето ее сильно покоробило и сейчас крыша во многих местах светилась.

— Если накрыть брезентом? — предложил Николай.

— Ветром порвет. Да и жалко: вещь дорогая… Думаю дранки нащипать.

— Вам надо хорошенько отдохнуть.

— Какой отдых без работы?

Николай посмотрел на руки старика и с уважением подумал: как много поработали они за свою жизнь! Многие обязаны этим рукам и за тепло костра, разведенного в проливной дождь, и за палатку, поставленную в пургу, а кое-кто и за спасенную жизнь.

Слепцов редко и скупо рассказывал о себе. Как будто он только присутствовал в поисковой партии геолога Северова в двадцатых годах. А ведь Слепцов спас жизнь Северову, когда на того с дерева бросилась рысь. Оказавшийся рядом Слепцов задушил рысь руками. Да мало ли было у него начальников за сорок лет работы в экспедициях? Работал он с геологами, с изыскателями новых дорог, с топографами, с геодезистами, с таксаторами, которые общими усилиями разгадывали тайны нашего необъятного севера.

И какие только ни попадались ему начальники?! Другой приедет в тайгу, а сам костра из сухой соломы развести не может, портянку на ногу навернуть не умеет. Смотришь, пройдет годик — и его не узнаешь. Слепцов научит его, как палатку поставить, седло на лошадь положить, и другим экспедиционным наукам, простым, но без знаний которых в тайге погибнешь.

С многими инженерами и техниками работал он по несколько лет. Сживались так, что им могла позавидовать самая дружная семья. Но потом приходилось расставаться. Северов здравствует теперь в Ленинграде, стал уважаемым профессором. Многие, что спали со Слепцовым в одной палатке, живут теперь в городах. Кое-кто из них, вернувшись со службы и переждав, когда заснут все в доме, положит перед собой бумаги, на минуту прикроет глаза, вызывая в памяти события прошлого, и пишет, пишет… Как вечер — так пачки папирос нет.

«Помнят ли они о Слепцове? — задал себе вопрос Николай и с сыновней любовью посмотрел на старика, который поправлял трубу у печки. — Я буду его помнить!»

— Отец, — сказал он, — особенно себя не утруждайте. В помощь вам оставлю Карпова.

Николай поднялся и к нему сразу подбежал Норд. До этого щенок лежал на полу у дверей и следил умными глазами за людьми, то и дело поводя чуткими ушами. Норд за лето вырос, но по-прежнему увивался около лошадей, зализывая раны на их ногах. Подойдя к Богжанову, виляя хвостом, он поднялся на задних ногах и положил передние на грудь хозяину.

— Вот и спутник нашелся, — засмеявшись сказал Николай и погладил Норда. Словно понимая его разговор, тот еще сильнее стал ластиться и красным языком лизал руки. Богжанов взял ружье, горную буссоль, полевую сумку и пошел на рекогносцировку один.