Два десятка людей в изношенной одежде под вечер подошли к подножию перевала. Богжанов шел впереди. Он то и дело поднимал вверх голову, осматривая заветное место, куда стремились они все лето. Впереди была не пальмовая роща, не сосновый бор, не поле и не луг, а крутобокий хребет, поднимающийся к самому небу. У Николая вздрагивали размашистые брови, в глазах вспыхивал задорный огонек. Как бывало на фронте, когда приближались к последнему рубежу, им овладевало нетерпение скорей взять его, так и перевал был рубежом, целью, ради которой шла борьба все лето. И двигались они, как в разведке, разбившись на группы: одни справа, другие слева и третьи по самому берегу реки.

Высокие обрывистые берега Дюмеляха сблизились настолько, что речная долина походила на глубокое ущелье. Река здесь текла на высоте восьмисот метров над уровнем моря.

Лес из одной лиственницы был редкий. Земля была усеяна красной брусникой, на заболоченных местах попадалась морошка. У самого берега росли кусты красной смородины, густо унизанные гроздьями ягод. Люди на ходу рвали их.

Немного удалившись от берега и поднявшись на увал, люди остановились, как по команде. Перед ними совсем рядом высилась голая верблюдообразная громадина. Это и был перевал Дедушкина лысина: самая низкая, самая ровная часть большого неприступного горного хребта, являющегося водоразделом между Олоном и Камкалом.

— А перевал не так страшен, как мы думали, — нарушил торжественное молчание Саня Федотов.

— Дошли до тебя, старик! — взволнованно сказал Нурдинов и, достав бинокль, стал рассматривать Дедушкину лысину.

— Смотрите! Дом! — вдруг закричал он.

Бинокли пошли по рукам, и все увидели, что на берегу реки красовался настоящий дом с тремя окнами, с крышей на два ската. Все пустились бежать к нему. Когда приблизились, увидели замысловатого петуха на коньке. Крылечко с резными перилами, как бы говорило: «Милости просим!» Только в окнах не было переплетов и стекла заменяла белая материя. Навстречу из дома выбежали два паренька: Федя Елисеев и Шура Коробейников. Они смотрели на прибывших и стеснительно улыбались.

Комсомольцы Федя и Шура, молодые рабочие экспедиции, жили у подножия перевала с апреля. Приехали они сюда на оленях. На берегу Дюмеляха, до истоков которого оставалось полтора десятка километров, сгрузили большое количество продуктов, зимней одежды и материалов. Техник, который доставил их сюда, на второй день с каюрами уехали на базу экспедиции, а два паренька зажили своей особой жизнью на так называемой «продточке». Продточка — это куча сваленных продуктов, прикрытая брезентом, и рядом с ней палатка. А кругом тайга и горы-великаны.

Как бывает скучно на этих продточках — с ума можно сойти! Случается, что люди, живущие вот так, ударяются в сон. Лица у них опухают. Обленятся до того, что перестают готовить обед, едят всухомятку. Спорят, чья очередь идти с чайником по воду, а до нее всего шагов десять!

В геодезических партиях этих сторожей не любят и зовут лежебоками. Им и самим трудно бывает потом браться за работу.

— Здравствуйте! — с улыбкой сказал Богжанов и крепко пожал ребятам руки. Он еще раз посмотрел на дом и спросил:

— Вам что, было приказано строить?

— Нет! — заговорил Федя. — Нам было приказано охранять продукты. А недели две пожили — чувствуем, что без работы жить не можем. Вот и решили строительством заняться. Думаем, приедут наши, в доме отдохнут.

— Милый мой! — засмеялся Жорж Набока. — Мы же всегда и всюду мимоходом. Нагрузим торбы продуктами — и до свидания!

— Ну, и что же? Хоть одну ночь, да в доме поспите, — серьезно заметил Федя. Он застеснялся своей смелости и уже робко закончил:

— За вами еще кто-нибудь пойдет, им пригодится может…

Федя окончательно смутился и покраснел. К нему порывисто подошла молодая женщина, с выбившимися из-под шляпы золотистыми волосами. Она стиснула ладонями его щеки и поцеловала в губы.

— Вот, это награда! — облизнулся Жорж. — Кажись бы три дома выстроил!..

— Молодцы, ребята! — похвалил Богжанов. — За дом спасибо! Ну, а сейчас, молодые хозяева, приглашайте в гости. Новоселье справляли?

— Отметили мой день рождения, — улыбнулся Федя.

— Сколько же годиков на этом свете живешь? — спросил Набока.

— Девятнадцать исполнилось.

— О, брат, года большие! — развел руками Жорж. — Идем в наш отряд.

— Это как начальник решит, — с достоинством ответил Федя.

— Николай Петрович, у нас человека не хватает, дайте его нам, — обратился к Богжанову Снегирев.

Николай взошел на крылечко, обернулся и, держась за перила, ответил:

— Ни тому, ни другому. Федя будет помогать Вехину.

— А, опять этот Вехин, — поморщился Жорж.

В беседе не принимал участия один Снегирев. Он смотрел в сторону, где заходило солнце и шептал:

Он было достал блокнот, но в это время в небе показалась большая журавлиная стая. Все замолкли, провожая взглядом призывно курлыкающих журавлей. Вытянувшись клином, они взмахивали крыльями и, скорбя о покинутой родине, жаловались:

— Курлы! Курлы! Курлы!

В голосах птиц слышалась грусть и призыв: «Летите с нами».

Николай, очнувшись, окликнул Снегирева, встряхнул головой и широко улыбнулся.

— «Летят перелетные птицы», — запел Володя и начал вальсировать. Он сделал крутой разворот и ладонью ударил лошадь, которая стояла у дома. Лошадка, испугавшись, поскакала в лес. Все рассмеялись и гурьбой пошли в дом.

Комната меблирована была неплохо: имелись два самодельных стола, пять табуреток и три скамейки. Вдоль одной стены были сооружены нары, где могли разместиться человек восемь. Стены, правда, были нетесаны, из пазов торчал мох, но на это не обращали внимания.

Ирина Сергеевна командовала большой семьей. Ни один человек не остался у нее без дела: кто щипал дичь, кто мыл посуду. Жоржу Набоке досталась самая чистая работа: обшивать занавески. Ребята подсмеивались над ним, а он, бедняга, колол пальцы, то и дело обрывал нитку, временами смотрел влюбленными глазами на расторопную молодую хозяйку.

Прошло немного времени, и комната приняла домашний вид. Все побрились и опять стали молодыми парнями, которым от роду по два с половиной десятка лет, а кое-кому и того меньше.

Впервые за все лето ели не лежа, а за столом. Не было ни одного, который бы жаловался на отсутствие аппетита. Ведро супа опорожнили в момент.

— Подбавь, браток! — обращался Вехин к Феде, который помогал Ирине подавать на стол. — Ты не скупись; русский человек самый гостеприимный. Я тебе на днях оленя завалю.

— Домашнего? — подкусил Набока.

— Оленя не спросишь и на лбу у него не написано, домашний он или дикий, — ответил Вехин.

— Смотри! — погрозил Нурдинов. — Узнают пастухи, пристрелят…

Вечер провели весело. Слепцов был за тамаду. Тамада всегда был скуповат, он знал цену продуктам в тайге, но сегодня расщедрился: всем поднес по сто граммов спирта. Стояли банки с консервами, миски, наполненные олениной, жареными глухарями и куропатками.

Вехин, выпив свою порцию, попросил добавку, но получил отказ. Но ему все же повезло. Ирина отдала ему свою порцию.

— Такую бы мне сестру! — вздохнул Вехин. — Вот это сестра, так сестра!

Набока сидел молча, не спуская глаз с Ирины. Нурдинов в раздумье говорил:

— У нас в Татарии, наверно, с полей все убрано, картофель копают. Интересно, какой в этом году урожай?

Всем хотелось узнать, что происходит на белом свете, но от средств связи остались одни батареи. Рация лежала где-то на дне Олона, а радист Набока занимался постройкой тригопунктов.

Богжанов слушал разговоры и думал: «А все-таки мы свое дело сделали. Первая задача решена. Сидим у самой Дедушкиной лысины». Он на минуту прикрыл глаза и ему почти зримо представилась местность, что лежала между Олоном, Дюмеляхом и Уракчалом. Площадь ее шестьдесят тысяч квадратных километров! И на этой площади живет всего 300—400 человек!

Николай открыл глаза, оглядел людей и, выждав, когда разговор утих, в раздумье проговорил:

— Сколько предстоит дел в этом крае! Наша экспедиция — только разведывательный отряд. Чтобы вызвать к жизни этот край, извлечь богатства из его недр, нужны тысячи рук! И, может быть, вот к этому дому, который выстроили Федя и Шура, будут экскурсии ходить: вот, мол, с него начал новую жизнь этот край!