Приближалась первая послевоенная весна. На юге уже зацвели акации, люди оделись в летние костюмы, но здесь, на далеком севере, у шестьдесят пятой параллели, все еще властвовала зима с пятидесятиградусными морозами. И все, что мог увидеть человек: обрывистые берега, узкую долину горной реки, остроконечные сопки и горные хребты, поднявшиеся до облаков, — все это казалось сложенным из одного льда. Человеческого жилья не видно. Зверь, и тот, пожалуй, убежит из этой суровой земли…

Но, оказывается, жизнь есть и здесь! В царство молчания откуда-то ворвались звуки: человеческие голоса и жесткий скрип снега под полозьями нарт. По берегу небольшой реки Уракчал, закованной в полуметровый лед, извивающейся у подножий массивных хмурых гор, вытянувшись цепочкой ползет олений транспорт из нескольких десятков нарт. Это транспорт Олонской аэрогеодезической экспедиции.

Растянулся он на добрый километр. На нартах людей не видно. Они идут пешком: так теплее. За пятой нартой в небольшой группе рабочих и техников идет инженер Николай Богжанов. Родные и знакомые вряд ли узнают его. Богжанов весь в меху: поверх телогрейки надета пыжиковая доха, на голове ушанка из заячьих шкур, на ногах оленьи торбаза. Черная бородка покрыта инеем. Лет ему теперь можно дать не двадцать семь, а все сорок.

Идет он больше молча. Новизна обстановки захватила его. Он то и дело устремляет взгляд вдаль, рассматривает незнакомый пейзаж. Долина реки похожа на серебристый изогнутый желоб. Берега поросли лесом. Лес взбегает на склоны сопок и там на одной линии обрывается, как бы обрезанный бритвой. Выше видны лоснящиеся белые бока гор. Местами темнеют нагромождения черных гольцов, разбросанных как попало. Вершин хребта не видно: их прикрыло морозное облако.

Миновав утес на крутом повороте реки, Богжанов увидел невероятное в этом морозе — шумевший, окутанный паром водопад. Хребет, подступающий к реке, как бы раскололся, половинки покачнулись в разные стороны, а из ущелья, с большой высоты катится незамерзающий, ворчливый, неспокойный поток. Заковать его бессилен даже здешний мороз. А мороз настолько лютый, что вспугнутые куропатки даже не подымаются в воздух…

А люди идут! Мало того: еще шутят и смеются. Рядом с Богжановым шагает совсем еще молоденький, голубоглазый техник-геодезист Володя Снегирев. Ему так и хочется пуститься бегом или с кем-либо побороться.

— Хорош морозец? — спрашивает его Богжанов и, на ходу схватив горсть снега, натирает руки.

— Не впервые, — отвечает Снегирев и плечом толкает идущего рядом рабочего Ивана Вехина.

Володе двадцать один год, но такие дороги ему не в диковинку. За четыре года экспедиционной жизни он успел исколесить всю Западную и Восточную Сибирь. Он не понимает слов «нельзя пройти», «нельзя проехать», скор на ногу, порывист, в момент загорается в споре, любит съязвить, любимое его выражение: «Скучно — скучному».

Иван Вехин среднего роста, кряжистый. Идет вразвалку, немного горбясь, размахивая руками. Глаза у него серые, маленькие, с плутоватой лукавинкой, нос картошкой. В экспедиции Вехин слывет силачом и рубахой-парнем. Рубля не бережет, в драку лезет первым. Любит орать песни. И говорит, говорит без умолку.

Вот и сейчас, погоревав вслух, что у него нет календаря, Вехин говорит:

— Поработаю в экспедиции годков пять и пойду в оркестр барабанщиком.

Володя усмехнулся и хотел что-то ответить, но вдруг впереди послышался крик. Богжанов и все, кто шел с ним, побежали к голове каравана. Когда поравнялись с передними нартами, старший каравана инженер Никита Константинович Одинцов крикнул:

— Режь ремни, освобождай нарту!

Снегирев сбросил с нарты груз. Подскочил Анатолий Глыбов, поднял ее над головой и побежал вперед. Там, по грудь в воде, барахтались два человека: радист Жорж Набока и рабочий Нурдинов.

За несколько секунд до этого они шли в голове оленьего каравана и беззаботно рассуждали. Неожиданно под ногами раздался хруст, и оба погрузились в черную воронку с ледяной водой. Быстрое течение сбивало с ног. Они судорожно цеплялись за ледяную кромку, делали отчаянные усилия, чтобы выбраться на лед, но меховая одежда, сделавшаяся сразу неимоверно тяжелой, тянула ко дну.

К полынье одновременно с Богжановым приближалось несколько человек. Лед под ними начал угрожающе оседать. Вода из полыньи потекла во все стороны. Многие попятились назад. Глыбов же лег на живот и пополз по мокрому снегу к полынье, подталкивая нарты впереди себя.

— Все назад! — крикнул Богжанов. — Вехин, беги за веревкой!

— Братцы! — испуганно вопил Жорж Набока. Он хватался руками за Нурдинова, который, напрягая все силы, наполовину вылез из воды. Еще усилие и Нурдинов был бы на льду, но Набока стащил его обратно в полынью.

— Не трогай Нурдинова! — закричал Снегирев. — Продержись секунду, сейчас вытащим!

Одинцов деловито отдавал распоряжения.

За Глыбовым таким же манером двигались еще две нарты. Но всех опередил бригадир каюров, старик, якут Афанасий Слепцов. Он подбежал с мотком сыромятного ремня. Остановившись метрах в двадцати от полыньи, он быстро сказал Богжанову:

— Тебя хорошо понимай. Говори: «Рука кверху!»

— Однако, паре, как пить дать, набросит петлю на шею. Если утонуть не утонули, то ремнем задушит… — проговорил подбежавший Вехин.

— За такие слова тебя бы задушить следовало, — со злостью оборвал его Снегирев.

Слепцов действовал уверенно. Только Нурдинов приподнял правую руку, как в воздухе просвистел ремень, заарканивший ее у локтя. Жорж Набока, смертельно бледный, ухватился за дугу нарты, пододвинутой Глыбовым.

Через несколько секунд они были уже на льду. Нурдинов, жилистый, крепкий, еще держался на ногах, но Набока повалился на снег. Одежда на них моментально стала покрываться ледяной коркой. Богжанов снял с себя доху и бросил ее около ног Нурдинова. Быстро стянули с обеих одежду и тут же, на пятидесятиградусном морозе переодели в сухое.

— Спирт! — крикнул Одинцов.

Пострадавшие дрожали от холода и пережитого страха. Они пытались что-то сказать, но вместо слов слышалось невнятное мычание. Губы посинели, а зубы отбивали дробь.

— Никита Константинович, спирт, — проговорил кладовщик Карпов, протягивая флягу.

Одинцов силой принудил их выпить.

— А сейчас за мной — бегом! — скомандовал он Нурдинову и Жоржу, и сам, забыв про боль в ноге, из-за которой три дня не сходил со своей нарты, затрусил рысцой вдоль правого берега.

Караван тронулся за бегущими. Над речкой стлалась белесая мгла. От нее отрывались лохматые гривы, которые всплывали кверху, опутывая горы седоватой паутиной.

Одинцов наконец перешел на шаг и, тяжело дыша, сказал Жоржу:

— Ну, вот, на Руси еще одним крещеным стало больше.

— Брр!.. — в ответ произнес Жорж и потряс плечами. — Бис бы ее побрав. — Недружелюбно посмотрев на Одинцова, он продолжал:

— Вас бы, Никита Константинович, опустить в этот погребок, наверное тогда бы не так заговорили…

— Тонул, братец, восемь раз тонул, — все так же весело проговорил Одинцов. — Но рыбы не принимают — костист я. Давай-ка лучше поборемся!

Он обхватил Жоржа за поясницу, но тот подставил ножку, и они повалились на снег.

— Куча мала! — крикнул Снегирев и прыгнул на лежащих.

На Володю повалился Вехин, на Вехина еще два рабочих, а на тех сел верхом Богжанов. На снегу барахталась большая куча людей, похожих на беззаботно резвящихся медвежат. После возни долго не могли успокоиться: смеялись, толкали один другого.

…И опять заскрипел снег под копытами оленей и полозьями. Этот звук, неумолчный, ровный, вплетался в ледяное молчание.

Начало смеркаться. Бригадир каюров Афанасий Слепцов дает команду:

— Стоп! Олень устал, кормить надо.

Люди утаптывают снег, ставят палатки. Богжанов рубит лед для воды. Одинцов со Снегиревым подпиливают сухую лиственницу. Вехин колет дрова. Прошло пятнадцать минут, и несколько десятков палаток выстроилось на берегу. Из труб повалил дым. Железные печки быстро раскаляются. Для людей наступает настоящее блаженство. Можно сбросить дохи, полушубки и телогрейки, от которых за день устают плечи.

В палатке с Богжановым пять человек. Лица у всех довольные. Вот только в желудке посасывает, и поэтому взгляды нацелены на консервы, что разогреваются на печке.

Раздетый Одинцов стал ростом еще меньше и, когда уселся по-татарски у печки, места занял чуть-чуть. Длинноносый, с прядью русых волос, свисающей на лоб, с острым подбородком, он выглядел бы некрасивым, если бы не молодые глаза — лукавые, смешливые, с теплой искоркой.

Богжанов, наоборот, без дохи стал выше и, когда лег, занял пространство от задней стенки до выхода. Лежал молча, смотрел в одну точку карими большими глазами. Брови, черные, размашистые, все время двигались: то вытягивались в струну, то сцеплялись у переносицы.

Володя Снегирев примостился в углу. Склонив кудрявую голову, он что то быстро писал в блокноте. Остальные смотрели на Карпова, занимающегося хозяйством.

После ужина улеглись спать. Богжанов вышел наружу, посмотрел на бездонное черное небо, заглянул в несколько палаток. Как всегда, кое-где спали, кое-где нашлись говоруны, рассказывали всякую всячину. Вехин в своей палатке подбивал сыграть в двадцать одно.

— Я тебе сыграю! — крикнул Николай, не заходя в палатку. — Опять за свое?..

— Так я думал, что вы спите, Николай Петрович, — весело отозвался Вехин, ничуть не смутившись.

Николая затянули в соседнюю палатку. Его расспрашивали о Москве, о Ленинграде. Большинство собравшихся там давно не бывали. Жорж Набока последние пять лет работал на метеостанции на маленьком островке в Восточно-Сибирском море. Был он мешковат, не по годам грузный. Нурдинов — черноволосый, скуластый, с гибким мускулистым телом — на север приехал раньше Богжанова из Татарии.

О многом говорилось в палатке, прижавшейся одним боком к скале.

К себе Богжанов вернулся поздно. Лег не сразу. Сидел у печки с раскрытой дверцей, подкладывая дрова.

Все уже крепко спали. Взгляд Николая остановился на лице Анатолия Глыбова. Было видно его ухо, разорванное осколком, и левая щека, вся испещренная синими крапинками пороха.

«Разукрасили парня на всю жизнь», — подумал Николай. Он глубоко затянулся папиросой и, прикрыв глаза, задумался. Воспоминания волной захлестнули его, набегая одно на другое.

Это был какой-то своеобразный фильм. Первые части — тяжелые, переполненные горечью отступления. За ними шли кадры первых успехов. Потом — стремительное, почти безостановочное наступление. Несколько месяцев Богжанов жил мирной жизнью в чистеньком городке на Западе. За четыре года войны он дважды побывал в медсанбате с легкими ранениями. Приглянулась ему одна медсестра — вся легкая, светлая, с тихим нежным голосом. Она ответила взаимностью. А потом опять передовая, и все забылось…

Зимой демобилизовался. Москва. Встречи с товарищами по институту. Веселые вечеринки. Состоялась встреча с девушкой, студенткой консерватории. С ней у него была длинная заочная переписка. Девушка ему нравилась. Она оказалась именно такой, какой ее представлял Николай.

В ответ на предложение поехать в Сибирь, она сделала большие глаза:

— Оставить маму, расстаться с Москвой?

Николай вдруг ожесточился, на другой же день пошел в управление и оформился в экспедицию. По дороге заехал в родной сибирский городок навестить родителей.

Врезалась в память ночь накануне отъезда. Мать пришла в его комнату поздней ночью. Всегда суровая, по прозвищу Староверка, подсела к кровати, поправила подушку и проговорила тихо, с печалью:

— Спи, Коля.

Затем тяжело поднялась, постояла немного и добавила:

— Опять уезжаешь.

На вокзале она расплакалась.

У Николая сжалось сердце. «Стареет…» — подумал он.

А отец, потомственный железнодорожник, успокаивал жену:

— Что же ты расчувствовалась, и слезы зачем? Не на войну ведь провожаем. Ну, уезжает на три года, что же такого: они, года-то, быстро бегут…

Когда поезд тронулся, дед Николая, высохший, восьмидесятилетний старик, крикнул:

— Ты, Николка, людей люби и они тебя будут любить!..

…Николай встрепенулся, провел ладонью по лбу, отмахиваясь от воспоминаний. Угли в печке начали потухать. Свеча устало клонилась, фитилек с черной окалиной прилег. В палатке был полумрак. Лиц спящих нельзя было рассмотреть, но по спокойным вздохам и по причмокиванию губ Николай понял, что наступил самый сладкий сон. Он поправил тулуп на Снегиреве и вышел из палатки. Принес большую охапку дров, наложил полную печь. Подкладывать пришлось несколько раз. Спать лег под утро.