1

Андрей прожил во Франции больше десяти лет. За эти годы Агата трижды побывала у него в гостях, да и сам он много путешествовал по стране и не раз выезжал за границу. От его поездок в Италию сохранилось немало фотографий, мне же особенно нравится та, что сделана на ступенях Испанской лестницы, на фоне розовой стены того дома, где жил Шелли. Не раз побывал он за это время и в Голландии, среди прочего посетил и Лейден, где как будто по сию пору проживали бесконечно удаленные от нас течением времени родственники или теперь уже скорее просто однофамильцы. Замерзающие каналы и взморье, тихие улицы Лейдена и даже их названия – все казалось ему исполненным какого-то особого значения. Такие названия улиц, как Витте Розентраат, улица Белых Роз, улица Святого Фиакра или улица Шиповника, умиляли его. «Ну в самом деле: какая живопись может родиться на улице Халтурина?» – спрашивал он себя.

За все эти годы он ни разу не приезжал в Питер.

Узнав о намерении Андрея переехать в Австралию, Агата пришла в ужас.

– Да ведь это же страна каторжников! – воскликнула она.

– Теперь там, наверное, все иначе, – попробовал я успокоить ее.

– Но это такая даль, и все эти аборигены, – продолжала Агата. – Совершенно не понимаю, отчего бы ему не оставаться во Франции? Ведь, если говорить по совести, Коля, многие художники просто мечают туда уехать, да и не только они…

Поразмыслив, я решил быть откровенным с Агатой. Было бы нелепо скрывать от нее свои мысли, думал я. К тому же я был уверен, что Агате хочется, чтобы именно я артикулировал то, что, скорее всего, волновало ее.

– Наверное, он просто устал от жизни в этом парижском гетто. Он ведь не хотел быть одним из многих художников, что толкутся в Париже и мечтают его завоевать, – предположил я. – Ему скорее всего пришло в голову, что лучше бежать из Европы, где так много уже сделано и почти все уже давно известно. Кто-то уезжает в Америку, а он хочет уехать в Австралию…

– Только из-за того, что там своего рода Новый Свет? – воскликнула Агата. – Коля, ты действительно так думаешь? Ты в этом уверен, да? – И после паузы добавила: – И мой безумный сын, конечно же, устремился туда, на край света. На край света, – повторила она.

Слова эти она произнесла с убежденностью в голосе, как оказалось – пришедшей после прочтения того места в «Письмах русского путешественника», где Карамзин рассказывает о посещении английской тюрьмы и о заключенных, просивших заменить им ссылку в Австралию повешением, ибо не может быть ничего страшнее, чем жить, зная, что возвращения в родные места не будет никогда.

Признаюсь, однако, что причины переезда Андрея в Австралию и по сей день ясны мне не до конца, и ниже я постараюсь изложить все известные мне обстоятельства, не пытаясь выделить какую-то одну, решающую причину.

Первая и как будто очевидная причина могла состоять в том, что та жизнь, которая сложилась у него в Европе, Андрея не устраивала. Более того, она стала ему скучна и потому надоела. Не следует забывать и о присутствии в его характере романтических устремлений, они-то, скорее всего, и привели его к тому, что, ухватившись за подвернувшуюся возможность, он стал беглецом – сначала из Питера, а уж затем из Парижа. Более того, похоже, его не устраивала ситуация выживания в Эльзочкином загончике, наполненном собратьями-эмигрантами, положение человека, оказавшегося частью и составным элементом того, что иногда называют европейским мусором.

Что до возможных колебаний, то, согласно Шанталь, никакие сомнения по поводу этого решения никак не терзали Андрея. Напротив, та легкость, с которой он пошел на отъезд из Европы в Австралию, наводила на мысль о своеобразной художественной провокации, о сознательном акте дистанцирования и бегства. Как бы то ни было, мысль об Океании и художниках, бежавших в южные моря, не могла не посетить его в свое время.

Таковы, по моему мнению, внутренние побудительные причины этого на первый взгляд безумного шага Андрея. Внешние же причины этого не до конца продуманного поступка, вернее даже не причины, а побудительные мотивы, выглядят как невероятная, с неба свалившаяся удача в виде наследства.

Впрочем, слово «удача» не полностью передает содержание происшедшего, и тут я хочу подчеркнуть, что удачей случившееся было прежде всего для Андрея. Пришла же она в виде унаследованного Шанталь дома, с висящими на нем долгами, возникшими в период последней болезни его предыдущего владельца.

2

Дом был унаследован женой Андрея от ее дяди со стороны матери; тот прожил свои последние, предшествовавшие смерти годы в Ментоне, мельбурнском пригороде, где и по сию пору процветает принадлежавший в свое время дяде французский ресторан «Клозери де Ментон». Надо ли говорить, что первым и естественным импульсом Шанталь после получения сообщения о кончине дяди и о содержании его завещания было решение полететь вместе с Андреем в Австралию.

Прилетев в Мельбурн после двух проведенных в душном и влажном Сингапуре дней, они увидели дом, залив и на время, как писал позднее Андрей в своих заметках, «…погрузились в покой и бесконечность Австралии. Вскоре я почувствовал, – продолжает он, – что совсем не против того, чтобы пожить в городе, возникшем в 1835 году, когда Джон Бэтмен, предприниматель и путешественник с Тасмании, купил у аборигенов землю в устье реки Ярра. Особенно понравилось мне то, что жители города тотчас же по его основании отказались принимать на свои земли каторжников из Англии».

Вскоре они встретились с адвокатом дяди, г-ном Тони Балфе, который в ходе встречи с пришедшими в себя после долгих перелетов наследницей и ее мужем достаточно ясно обрисовал открывавшиеся перед ними возможности.

Покойный ресторатор перебрался в Австралию из Сайгона вскоре после сражения у Дьен Бьен Фу в 1954 году. Прибыл он в Мельбурн вместе со своей вьетнамской подругой Куен, но практически без денег, отчего начинал свою карьеру ресторатора с того, что работал поваром на кухне французско-китайского ресторана «Дао» в Карлтоне, поблизости от Мельбурнского университета, куда его привел китаец из Манилы, прибывший в Австралию на том же теплоходе.

Через несколько лет после приезда дядюшка накопил достаточно денег для получения кредита в банке на покупку своего первого дома. Не оставлял он и усилий, направленных на развитие своих деловых начинаний, увенчанных открытием «Клозери де Ментон».

До этого он в течение двух десятилетий открывал и закрывал маленькие ресторанчики, покупал и продавал недвижимость, прогорал и поднимался вновь с тем, чтобы в конце концов оказаться владельцем «Дома француза» – уже четвертого приобретенного дядюшкой строения, где он, по словам Куен, собирался прожить еще много лет после единственной за долгие годы поездки во Францию, которую позволил себе после продажи своей доли в «Клозери де Ментон» компаньону и выплаты основной части денег, причитавшихся банку после покупки дома. Проценты с оставшейся в распоряжении дядюшки суммы позволяли ему выплачивать деньги банку и безбедно существовать вместе со своей сайгонской подругой и домоправительницей до тех пор, пока неожиданная смерть дядюшки не внесла определенное расстройство в сложившуюся уже было структуру его доходов и затрат.

Получив после смерти мсье Юбера оставленную ей согласно завещанию сумму, Куен, которую сам дядюшка именовал la femme, «жена», никаких претензий на дом не предъявляла и уехала к своему сыну в Сидней. Однако процентов с оставшейся на счету в банке суммы на погашение задолженности не хватало, и оттого деньги на дядюшкином счету быстро таяли.

Задавать же вопросы по поводу сделанных в завещании распоряжений было некому. Как указал все тот же г-н Тони Балфе, составляя завещание, он всего лишь выполнял четко выраженную волю покойного.

– Je crois que, – сказал адвокат, обращаясь к Шанталь, – que votre oncle était un homme d’honneur, et pas de considérations mercantiles ne pouvait l’empêcher de faire ce qu’il considérait comme son devoir[10].

При этом Тони Балфе, крупный мужчина со светлыми, несколько выцветшими голубыми глазами и с ясными признаками внимания к joie de vivre[11] в мясистых, хорошо очерченных чертах лица, слегка усмехнулся, как бы указывая на некую пропасть, разделявшую экономическую трезвость и само понятие «человека чести». Ему было за шестьдесят, голову его украшала величественная седая шевелюра, и выглядел он, пожалуй, стройнее, чем был на самом деле, благодаря своему росту и отлично пошитым пиджакам. Из его рассказа следовало, что ему удалось договориться с банком о замораживании выплат на небольшой срок, связанный с переходом права владения, но большего добиться было просто невозможно. При этом, подчеркнул адвокат, оставшихся на счету покойного средств никак не достаточно для покрытия задолженности банку.

Теперь же, после передачи прав собственности, дом, естественно, можно продать и таким образом расплатиться с банком. Однако момент для продажи был отнюдь не самый лучший, и оттого г-н Балфе советовал Шанталь, вступив во владение, попытаться найти способ постепенно или же сразу расплатиться с банком и, выждав какое-то время, продать дом за достойную и разумную цену. Короче говоря, седовласый и, казалось, опытный Тони Балфе, явившийся на встречу с ними в синем клубном пиджаке, предлагал им не спешить, и Андрею эта мысль пришлась по душе. Из нее они, собственно, и исходили, приняв решение переехать в Австралию и намереваясь прожить там какое-то время – ну, скажем, лет пять-шесть.

На обратном пути в Париж Андрей и Шанталь остановились на несколько дней в Питере.

3

На следующий же день после встречи в Пулкове я шел с полусонным Андреем по Невскому мимо Казанского собора в сторону Гривцова переулка, где мы с Асей снимали тогда небольшую квартирку.

– Что же ты там будешь делать? – спросил я.

– То же, что и всегда, – ответил он. – Помнишь Эльзочкиных попугаев? У нее есть несколько знакомых в Мельбурне. Старик Кирхмайер с его галереей и этот персонаж, Хоган. У него тоже что-то вроде галереи. К тому же и Эльзочкина галерея всегда для меня открыта. Ее интересует все связанное с Австралией. И публику тоже. Аборигены, пустыни и прочее. Тут и попугаи будут к месту, – добавил он, имея в виду историю с циклом «Семь портретов Эльзочки с попугаями». – К тому же я хочу заняться станковой графикой, литографией. И вообще мне там понравилось, не знаю только, получится ли все это, – сказал он.

– А что же может вам помешать, – спросил я, – если, конечно, Шанталь согласна?

Донельзя уставшая Шанталь в это время находилась на Большой Конюшенной, у Агаты.

Ничто, в сущности, не тянуло ее в город – ей было приятно сидеть в кресле, пить кофе и беседовать с Агатой о том будущем, что внезапно им с Андреем открылось.

– Шанталь? – протянул он. – Конечно, согласна, почему бы и нет? Дядя ее в свое время убежал из дома в колонию, во Вьетнам, искатель приключений из строгой католической семьи, ну и Шанталь тоже дикая кошка в своем роде, так они думают. Дяде ее увлечение Россией и русским языком нравилось. Ну а ее близкие, они, конечно же, хоть и прекрасно ко мне относятся, но воспринимают все это как некое недоразумение. Однако, во-первых, у меня нет рогов и хвоста, во-вторых, я художник, люблю Шанталь, мой отец – француз, да и я говорю по-французски. Так стоит ли роптать?

Позднее, еще раз описав ситуацию с банком, Андрей сообщил, что для жизни в Австралии ему нужны деньги.

– В принципе это не очень большая сумма, но когда ее нет – ее нет. Я должен что-то внести в это предприятие. Не могу же я рассчитывать только на Шанталь. Она и так на все готова ради меня. Ведь это я хочу уехать в Австралию, а она – она согласна… Значит, и мне следует кое-что предпринять…

Из дальнейших его слов следовало, что при наличии у меня денег он готов был уступить мне свои права на квартиру на Большой Конюшенной.

– Понимаешь, Коля, – сказал он посмеиваясь, – это ведь не только квартира на Большой Конюшенной, но и первородство в каком-то смысле, и я тебе его уступаю вместе с «Морским пейзажем», с символом его, так сказать. Я от права на него отказываюсь, и ты в будущем станешь главой рода, питерской его ветви, и, я думаю, это правильно, что картина останется с тобою и с Агатой и все это будет оформлено на бумаге, – добавил он.

И тут же другая, возможно и не новая, мысль посетила его.

– Ты только подумай, Коля, если бы я мог вывезти это полотно и продать его, все решилось бы легко и просто, но вывезти его невозможно, разрешение на вывоз не дадут, а связываться с контрабандой и черным рынком – хлопот не оберешься. Да и не хочу я лишать Агату возможности смотреть на эту картину каждый день. Так что быть тебе со временем главой нашего рода, и картина эта останется с тобой.

– Род, ты говоришь о роде, – спросил я, – но где же твое место во всем этом? Ведь и ты носитель родового имени, не так ли?

– Ну а я, – ответил он, – если останусь в Австралии и если будут у нас дети, стану главой новой, австралийской ветви нашего рода, ну а коли придется вернуться во Францию – французской…

– А сюда, в Питер, не хочется тебе вернуться? – спросил я. – Все ведь меняется, по крайней мере так выглядит.

– Дай-то бог, – ответил он, – пусть так оно и будет, но я от этих мест уже оторвался, так, во всяком случае, вижу я это сейчас, да и незачем мне сюда возвращаться. Не могу. Я ведь когда-то все уже решил для себя… от всего этого внутренне отошел и отказался. Ну а захочется мне вернуться, вернусь с деньгами и куплю себе что-нибудь подходящее. Да и что такое – дом? Дом – это то, что важнее всего для тебя, для Агаты, для множества других людей, ну а для меня… Для меня все обстоит иначе. Признаюсь тебе, – продолжал он, – какая-то сила гонит и гонит меня… А если говорить о сожженных кораблях, то ведь такое с людьми происходило всегда, всегда были люди, готовые пуститься в плавание куда-то на край света просто ради того, чтобы за эту грань заглянуть, отодвинуть ее и за нее выйти… Да ведь вся история просто полна ими…

Таким или примерно таким рассуждениям он предавался, пока мы допивали бутылку яблочной водки, кальвадоса, к которому он пристрастился во Франции. При этом он как будто не отдавал себе отчета в том, что в центре его рассуждений находится самый что ни на есть настоящий дом, тот самый «Дом француза» в Австралии, что, собственно, и позволяло ему говорить о том, что какая-то сила гонит и гонит его по миру.

– И еще, Nicolas, – сказал он, когда мы расходились уже за полночь. – Я там строчки твои однажды вспомнил, вот эти, помнишь?

И добавил:

– Неплохо, Nicolas, очень неплохо, даже напоминает Ментону…

4

И теперь, оглядываясь назад, и тогда, сразу же после того, как Андрей озвучил свое предложение, мне было ясно, что оно щедрое, почти королевское, да и сама возможность поселиться на Большой Конюшенной родилась из практически редкой, неповторимой комбинации обстоятельств, и мне такую возможность упускать не стоит. Но тех денег, что нужны были Андрею и Шанталь, у нас с Асей тогда не водилось, и я предложил Андрею позвонить в Мюнхен и обратиться с этой же идеей к Норе и Дитеру, который все еще продолжал заниматься вопросами финансирования внешнеэкономических проектов и уже какое-то время был членом совета директоров того самого мюнхенского банка, где начал работать сразу после окончания факультета экономики и управления. Нора после нескольких лет работы секретаршей-переводчицей стала работать в одном из местных учреждений культуры, занимающихся российско-баварскими культурными связями.

Нора не заставила себя ждать с ответом. По ее предложению я уступал ей и Дитеру свои права на контр-адмиральскую квартиру, а Дитер со своей стороны выделял Андрею сумму, необходимую для их переезда в Австралию и решения всех связанных с домом и обустройством вопросов. Нора, так она сказала, хотела сохранить контр-адмиральскую квартиру в память о ее обитателях.

– Я ведь столько времени провела с ними в Крыму, для меня они – вторые родители, и, пожалуйста, Коля, не обижайся, но ты никогда не был так близок с ними, как я, – объясняла она, похоже обрадованная тем, что создавшаяся в связи с предложением Андрея ситуация подсказала ей простое и эффективное решение.

Теперь мне предстояло узнать, что думает Ася о новой, внезапно возникшей перспективе. В ней присутствовала одна, возможно и не самая приятная для Аси, сторона – необходимость жить под одной крышей с Агатой. Зато мы освобождались от маячившей где-то на горизонте перспективы оказаться владельцами быть может и удобной, но расположенной далеко от центра квартиры. Кроме того, при желании Ася могла бы забрать к нам свою дочь – квартира на Большой Конюшенной была достаточно велика, чтобы вместить нас всех.

Правда, все это означало, что независимая, с неясным будущим жизнь наша подходит к концу и мы внезапно переходим к новой, по-настоящему семейной жизни. Но что, собственно, могла она противопоставить сделанному предложению? Отказаться от возможности жить на Большой Конюшенной и ждать осуществления романтической мечты об оплаченном собственными трудами жилище? Надо отдать должное характеру и уму Аси, я не заметил и тени сомнения в ее голосе, когда она сказала: «Конечно, Коля, так мы и сделаем. Я понимаю, что ты любишь меня, Агату и квартиру на Большой Конюшенной. Отчего же нам не жить всем вместе?»

И все это сказано было с легкой иронией – примерно такой же, которая звучала иногда в голосе моей матери. Случалось это, когда, сохраняя доброжелательное выражение на лице, ей приходилось уступать отцу, порой становившемуся непреклонным.

Впрочем, этой иронии в голосе Аси я предпочел не заметить.

5

Далее ситуация развивалась стремительно. Юрист Дитера подготовил соответствующий документ, который был подписан всеми заинтересованными юридическими лицами, после чего деньги из Мюнхена были переведены на счет Шанталь в банк «Креди Лионэ», а оттуда проследовали на ее открытый во время пребывания в Мельбурне счет в банке ANZ.

Имелся в документе и отдельный параграф, касающийся «Морского пейзажа» кисти Виллема ван де Вельде Младшего и других указанных в списке и представляющих художественную ценность объектов: они оставались в собственности Агаты, при том что единственным ее наследником становился я. Андрей же, по сути дела, отказывался от каких-либо прав наследования в обмен на обретение возможности начать новую жизнь в Австралии. Так, по крайней мере, это звучало и как будто и мыслилось.

Параграф, касающийся «Морского пейзажа» кисти Виллема ван де Вельде Младшего и других указанных в списке и представляющих художественную ценность объектов, был внесен в наше соглашение по предложению Дитера, настаивавшего на том, что данное трехстороннее соглашение должно быть полным и исчерпывающим, не оставляя простора для двусмысленностей и не допуская возможности различных интерпретаций. Следует также отметить и то, что поскольку я не упоминаю всевозможные связанные с оформлением документов хлопоты, звучит мой рассказ на бумаге достаточно гладко, в действительности же все произошедшие перемены связаны были с неимоверным количеством усилий, от которых Андрей сумел каким-то образом отделиться, целиком сосредоточившись на одной, приятной и интересной для него области – своей профессиональной деятельности. Вообще же он, что вполне естественно, ненавидел бумаги, волокиту и всякого рода бюрократические процедуры. Более всего привлекала его, быть может и бессознательно, идея эльфического полета над странами, континентами, галереями и всем остальным, гораздо менее существенным с его точки зрения, нежели все то, что его действительно интересовало.

6

Не знаю, легко ли удалось Андрею убедить Агату принять ту новую реальность, которую он спроектировал и в которую поверил, как он признавался, по дороге из Австралии в Питер, но разговор наш за бутылкой кальвадоса произошел на следующий день после прилета Андрея и Шанталь, так что мне остается предположить, что все переговоры его с Агатой, если их можно обозначить этим словом, должны были пройти в ночь, последовавшую за звонком Норы из Мюнхена, в ходе которого она рассказала мне о своем предложении, родившемся в разговоре с Дитером.

Ни тогда, ни позднее не расспрашивал я Агату, каким образом преподнес ей свое предложение Андрей, но отчего-то думаю, что он сообщил ей о своем замысле точно так же, как и мне, то есть как об уже почти свершившемся факте, – была у него такая манера. Вот эта-то легкость, связанная с какой-то эльфичностью его природы, и заставляла порой людей воспринимать то, что он предлагал, как некие неоспоримые утверждения.

Как бы то ни было, Агата, судя по дальнейшему ее поведению, предложение его приняла и нимало ему не противилась. С годами, впрочем, она становилась все мудрее и относилась ко многому так, словно не желала терять ни минуты своего времени на обсуждение шелухи или слоящейся поверхности явления, предпочитая мгновенно переходить к сути вопросов.

Именно так сформулировала она свое видение ситуации в беседе с моим отцом.

– Я никак не становлюсь моложе, – сказала ему Агата, – хотя и очень стараюсь, Саша. И, наверное, Коле с его женой следует переехать ко мне, так мне будет легче, и кто знает, что будет дальше. Андрею во Франции места не нашлось, в Австралию я навряд ли уеду, а если даже уеду, то что делать с квартирой? Хотелось бы все-таки сохранить ее в семье.

Через некоторое время, уже после завершения оформления моего опекунства над Агатой и получения прописки в квартире на Большой Конюшенной, мы с Асей покинули квартирку на Сенной и переехали к Агате.

Что же до вопросов практического свойства, связанных с квартирой на Петроградской стороне, откуда я выписался, то первоначальная идея Норы состояла в том, что контр-адмиральскую квартиру следует сдавать в аренду.

– Ну а родителям нашим хорошо бы переехать в Мюнхен, – предложила она, указав матери на то, что пенсия, которую родители смогут получать в Германии, вместе с деньгами от сдачи в аренду обширной контр-адмиральской квартиры на Петроградской стороне позволит родителям снять небольшую, но удобную квартиру в приятном районе, путешествовать и в конце-то концов – как выразилась Нора – вести ту жизнь, что подобает достойной супружеской паре, уже вступившей в «золотой возраст».

7

Так, собственно, все и произошло.

Родители мои уехали жить в Мюнхен, но время от времени наведывались в Питер. Приезжая, они останавливались у нас на Большой Конюшенной, словно желая возобновить уходящую связь с исчезавшей жизнью – той жизнью, к которой они привыкли и частью которой являлись. Впрочем, ездили они и по Европе, и благодаря поступлениям от сданной работающему в Петербурге коллеге Дитера квартиры им удалось обеспечить себе вполне комфортное существование.

В Мюнхене они поселились во все той же квартире на Агнесштрассе в Швабинге. Старая часть города на левом берегу Изара, прогулки по Леопольдштрассе и пикники в Английском парке пришлись моей матери по душе. Она, надо сказать, держалась великолепно. Оценивая то или иное событие или ту или иную ситуацию, она всегда исходила из предлагаемых обстоятельств. Отец же был более подвержен раздумьям общего характера и попыткам обобщений, да к тому же не желал признаваться самому себе, что в силу сложившихся обстоятельств он постепенно утерял свою роль в том призрачном образовании, которое все еще можно было называть семьей.

Связано это было, разумеется, не только с тем, что и Нора, и я обзавелись своими семьями и стали взрослыми и независимыми людьми, а скорее всего с тем, что сам центр или даже центральная ось его жизни сместилась и стала до какой-то степени призрачной, хотя никто, не исключая и Дитера, никогда не переставал оказывать ему и матери подобающие и заслуженные знаки внимания. Дитера я упоминаю не случайно, он, пожалуй, в большей мере мог оценить те изменения в стиле и образе жизни, что произошли вместе с переездом родителей его жены в Мюнхен. Отразилось это и на табличке, прикрепленной возле входной двери квартиры на Агнесштрассе. На ней были указаны два имени: Herr Steen и Frau Tolly-Tolle. Большую часть времени проводили мои родители в Мюнхене, где старались поддерживать деятельный и размеренный образ жизни. Время от времени они отправлялись в поездки по Германии, выезжали в Голландию, в скандинавские страны, на юг Франции и в Италию, когда там было не слишком жарко, а однажды побывав в Португалии, их совершенно очаровавшей, стали ездить и туда.