В школьные годы Нора и я часто бывали на воскресных утренних спектаклях Кировского театра, куда проходили по принесенным матерью контрамаркам. В выходные дни мать была обычно занята в спектаклях, и оттого отец предпочитал проводить утреннее дежурство в своем госпитале при академии, получая затем отгулы на неделе; так сложился у нас в доме особый ритм и особое мое переживание выходных дней.
В театре всегда было прохладно, зал набирался наполовину, музыканты постепенно заполняли оркестровую яму, дирижер занимал место за пультом, взмахивал палочкой и начиналась увертюра. Медленно открывался занавес и на освещенной сцене появлялись балерины в пачках и танцоры в трико. А однажды, попав на утреннее представление оперы «Русалка», я увидел поющих людей на погруженной в голубой свет сцене и догадался, что этих людей и живую голову на блюде объединяет стоящая за ними интуиция и воля художника, не признающего границы реальности. Мне было интересно, понимает ли это Нора, но я у нее ничего не спросил.
Прошло несколько лет, и у Норы появились другие занятия и интересы: она начала заниматься в драмкружке, надеясь, как я полагал, пойти по стопам матери. Я стал приходить на утренние спектакли один; мне нравилось сидеть в полупустом зале, смотреть на сцену, а потом, выйдя из театра, бродить по городу. Нора успешно продвигалась от исполнения одной роли к другой, и наконец, в тот год, когда я перестал сторожить заключенных и начал охранять чудовищных размеров военно-морской объект на Охте, завершила учебу на актерском отделении в театральном институте и была принята в труппу театра, где в главных женских ролях драматического репертуара блистала наша мать.
Просматривая однажды программку спектакля, в котором должны были участвовать и мать, и Нора, я обнаружил, что сестра моя фигурирует в ней под той же фамилией, что и мать. Оказалось, что, готовясь к сценической карьере, она предпочла сменить фамилию Стэн на Толли-Толле.
Как-то раз она сказала мне, что «Нора Стэн» звучит слишком уж броско. Несколько эстрадно, что ли. И оттого она предпочла выбрать фамилию матери – в конце концов, кто знает, может быть, речь пойдет о новой театральной династии? Отец против этого не возражал, да и в театре тоже никто не был против. Я Нору поддержал, сказав, что «норастэн» звучит скорее как название лекарства.
Однако актрисой Нора так и не стала – она ушла со сцены и стала суфлером в том же театре, где начинала театральную карьеру. Произошло это вследствие приступов панического страха перед сценой и голосовых спазмов. Возможно, это было связано с тем, что однажды во время репетиции за ее спиной обрушилась не закрепленная кем-то из рабочих сцены часть декорации – подъемный мостик средневекового замка. Мостик упал с ней рядом, чуть было не зашибив Нору насмерть.
Несколько врачей пытались разобраться в ее нежелании появляться на сцене, кое-кто из них даже проводил с Норой сеансы гипноза, но тщетно – она не хотела выходить на сцену и, воспользовавшись подвернувшейся вакансией, стала суфлером, что моя мать воспринимала как постоянный упрек и указание на неадекватное исполнение ею одной из самых главных ролей ее жизни, роли матери. При этом Нора оставалась верной и преданной дочерью, но мать она, казалось, не любила, во всяком случае, никогда не любила ее так, как отца.
– Папа, объясни же мне, отчего все в жизни идет не так, как должно быть? – со вздохом говорила она, усаживаясь рядом с отцом на диване. При этом ей удавалось создать у окружающих впечатление, что именно мнение отца имеет для нее решающее значение и, более того, без его совета она просто потеряет ориентацию в серых водах житейского моря, что всегда заставляло остальных, то есть меня и мать, ощущать себя если не лишними или посторонними, то по крайней мере второстепенными персонажами развертывавшейся на наших глазах драмы.
– Ну, дочка, – говорил отец обычно, – давай-ка подумаем о том, что же, в сущности, происходит…
Так начинал он свои рассуждения, исполненные сострадания и логики, слегка склонив голову в знак признания ею, логикой, собственного несовершенства. И действительно, какая логика могла объяснить этот мир, ведь логика, согласно словам моего отца, была лишь чем-то вроде удобной страховочной сетки, накинутой на наш мир – сложный, непредсказуемый и, в сущности, весьма печальный. Но, боже, сколько же дыр было в этой страховочной сетке!..
То обстоятельство, что, беседуя с Норой, отец выступал в роли утешителя, вносило новое для меня измерение в нашу сложившуюся за годы систему общения с ним, которая становилась не более чем проявлением одной из возможных модальностей его поведения, в чем, собственно, не было ничего необычного и странного. Естественно, что с разными людьми отец общался по-разному, но когда он говорил с Норой, в самой манере разговора присутствовало неясное признание того, что сила может быть каким-то неожиданным образом связана со слабостью.
При этом он не мог не понимать происходящего, но некое неявное признание вины за то, что дочь оказалась не столь одаренной, как его увиденная когда-то в коридоре больницы жена, казалось очевидным.
Как бы то ни было, дома меня всегда преследовало ощущение, что главным драматическим персонажем в семье является Нора, и мысль о том, что в настоящем театре она сидит в будке суфлера, это ощущение только усиливало. Пожалуй, то был реванш за всю неудачно сложившуюся историю ее прихода в театр и за тот безусловный успех у зрителей, которым пользовалась моя мать.
Сестра моя никогда не переставала мечтать о любви. Несколько ее попыток обрести любовь оказались неудачными, обычно за ними следовали слезы, долгие беседы с матерью, разочарование, приступы депрессии и старание расстаться с напоминавшими о тщетных усилиях предметами. Так, однажды Нора предложила мне прочитать любимые свои книги о музыке; среди них была книга А. Швейцера «И.С. Бах – поэт-музыкант», а также книга бесед с виолончелистом Пабло Казальсом, записанных его секретарем. Помню решительное, с оттенком самопожертвования выражение на ее лице: «Возьми их, читай, тебе будет интересно. А мне… – тут она сделала паузу, – мне эти книги слишком о многом напоминают».
Скорее всего, она вспоминала о времени своего увлечения музыкой и музыкантами, когда вместе с подругами ходила на концерты и порой даже в сильную метель неслась в Капеллу или вела с не известным мне собеседником длинные беседы по телефону об исполнении моцартовского «Реквиема».
Программки всех без исключения концертов и спектаклей, которые Нора посетила, хранились в образцовом порядке. Она вообще поддерживала у себя в комнате идеальную чистоту и порядок. Особенно заботилась она о предметах зимнего туалета: дубленках, шубах, сапогах, варежках, вязаных шарфах и теплых шляпках; и, как будто осознавая, что зима особенно шла ей, Нора тщательно ухаживала за зимними туалетами и обувью. Весной привлекали ее небольшие букетики ландышей. В переходный между зимой и весной период особенно трогала ее идея нескольких прикрепленных к меху белых полуоткрытых бутонов.
Присутствовала на ее лице и тень стоического, с ноткой требовательности, ожидания. Нора, пожалуй, могла бы послужить неплохой моделью для скульптора, и, кстати говоря, она любила небольшие статуэтки – на книжной полке в ее комнате стояли в навсегда зафиксированной последовательности и медный всадник, и его закинувший голову бронзовый автор с пером в руке у столика с отлитыми из металла листами бумаги, книгами и чернильницей, и мраморное повторение египетского сфинкса со стрелки Васильевского острова. Порой она долго и с восторгом говорила о Пушкине, лишний раз заставив меня заподозрить, что пиит в конце концов превратился для нее и многих моих соотечественниц в не что иное, как глубоко упрятанный в отечественной культуре эротический адрес.
Иногда высказывания ее звучали несколько театрально – недаром же она собиралась стать актрисой; правда, в отличие от матери, во внешности и манерах Норы не хватало живости, напротив, скорее бросалась в глаза некоторая медлительность – невольно на ум приходило сравнение с ожившей фарфоровой статуэткой. Впрочем, черты эти появились в ее поведении с тех пор, как она пришла в себя после случившегося и приняла решение покинуть сцену, оставаясь при этом в театре.
Сестра мастерски пользовалась косметикой, и потому лицо ее всегда выглядело свежим и привлекательным; она выгодно отличалась плавной речью от некоторых своих подруг. Нора всегда хорошо одевалась, что стоило немалых денег, и она готова была трудиться ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы их заработать. Подрабатывала она проведением экскурсий по Эрмитажу для немецких туристов. Экскурсии она вела обычно с утра, затем пила кофе с подругами, а к вечеру бежала в театр, где усаживалась в суфлерскую будку.