Дома, в маленьком мирке дальней комнаты мы чувствуем себя роскошно. Жужи потихоньку начинает улыбаться, особенно ей нравится моя младшая сестра. Целый день я пою дочке, а слушать меня, честно говоря, не такое уж удовольствие. По мнению Иштвана, лучше б мне просто рассказывать, но для дочки я почему-то люблю петь. И, по-моему, ей даже нравится. Особенно агитационные марши. Я часами читаю разные книги о детях, что и когда им надо уметь, и высчитываю, насколько Жужи отстает. Нам кажется, что она очень хорошо развивается. Все, кто приходит на смотрины, не нарадуются, какая она чудесная, и все сходятся в одном: этот ребенок совершенно нормальный!

На первых прогулках я ощущаю себя словно в раю. Диошдьёр – городок маленький, ежеминутно меня кто-нибудь да остановит, дай-ка на дочку твою посмотрю. А я качу коляску в неколебимой уверенности, что в ней самое большое сокровище на свете.

Однажды, делая с дочкой гимнастику, я замечаю, что она время от времени очень странно моргает. Сначала, ничего не подозревая, я проверяю глаз: вдруг соринка попала. На следующий день приглядываюсь уже внимательнее: мелкое помаргивание не проходит, к тому же она будто слегка закатывает глаза. Я иду за глазными каплями в ближайшую аптеку, закапываю ей, но странное моргание не проходит. Я звоню в отделение для недоношенных и прошу назначить нам внеочередной осмотр. Нас могут принять не раньше чем через неделю. Но пару дней спустя она уже не только моргает, но и делает мелкие обнимающие движения своими крошечными ручками. Я тут же звоню в отделение для недоношенных. Мне говорят, чтоб привозила ее немедленно.

Мы приезжаем, нас осматривают и отправляют к доктору Кидьёши. ЭЭГ… Гипсаритмия… Я ничего не понимаю. Лекарства, анализы, осмотры, еще лекарства.

Эпилепсия.

Причину установить невозможно. Может, это все тонизирующие мозговую деятельность лекарства, которые ей давали, чтобы она быстрее наверстала отставание после снотворных, а может, кровоизлияние в мозг, которое, как выяснилось позже, все-таки было, я не знаю. За каких-то пару недель она деградировала… Куда мы только не обращались с бедняжкой. К самым известным докторам, но все бесполезно. Диагноз повсюду один и тот же.

Тяжелая родовая травма в результате форсированных, стремительных родов.

Нам из всего этого понятно только то, что они не ясновидящие и с возрастом все может пройти. Кто-то советует нам адъюнкта Добаи. Он хоть и «взрослый» невролог, но очень хорошо в этом разбирается. Идем к нему. Жужи девять месяцев, но она все еще как новорожденная. Доктор ее осматривает, усаживает нас и говорит, что, по всей вероятности, у нашей дочери серьезное отставание. Хорошо, говорю я, в таком случае к какому возрасту она нагонит других детей?

– Никогда. На большее, чем есть сейчас, не рассчитывайте.

– Она и взрослая такая будет?

– Скорей всего, она не повзрослеет. Эпилепсия – самое тяжелое заболевание у младенцев, организм ребенка ослабеет настолько, что она умрет от воспаления легких или другого заболевания, не достигнув десяти-пятнадцати лет.

– А… А это точно?

Есть учреждения, где мы можем увидеть таких детей, не мешало бы нам на них посмотреть.

Я не понимаю, о каких еще учреждениях идет речь, не понимаю ничего. На мне васильково-голубая юбка с оборками. Когда мы снова дома, я укладываю ребенка и звоню маме. Я не плачу, комкаю юбку в ладонях и с телефоном сажусь на корточки в угол зала. Мама пару минут, пока я пересказываю ей слова доктора, ничего не говорит. Может, она поймет, о чем речь. Ничего, дочка, если уж так сложилось, мы свой долг выполним. Да. Мы выполним свой долг.

Я с головой погружаюсь в работу, шью и шью, как оглашенная. Жужи все равно не спит, ночью времени хоть отбавляй. А утром я сажусь в машину и вперед, в Будапешт – продать сшитое и купить еще ткани…

Для Жужи на заднем сиденье маленького зеленого фиата «Польски» я устраиваю лежанку из толстых губок, и так мы разъезжаем вместе. Широко улыбаясь, я пою ей часами. Такое у нас развлечение.

Поет.

А тем временем доктор Кадар действительно стал главным врачом.

И она громко хохочет. Ладно, наплевать…

Первый день рождения – очень важный день, объясняю я ей утром, когда меняю подгузник. Если будет слушаться, кушать как следует и прибавит хотя бы килограммчик, то на два года разрешу ей надеть капроновые колготки – мне не жалко. А пока это исключено, она, конечно, немного прибавила от гормонов, но… Так что никаких взрослых штучек – простые плюшевые ползунки, и нечего меня умолять.

Мы устраиваем большой семейный обед, все мои, кто в состоянии прийти, здесь. Иштван не очень охотно подпускает кого-либо близко к дочери, а потому никого из своих родных он не позвал. Потому что мы разные, очень разные… Я хоть и не знаю настоящей причины того, почему он не зовет свою семью, но не допытываюсь у него.

Мы с мамой и другими женщинами завладеваем кухней.

Все эти женщины без исключения всегда были рядом, вместе со мной, поддерживали меня.

Иштван чокается с мужчинами в гостиной, у него хорошее настроение. Он тоже рад, что Жужи уже такая большая. Хотя во время фотографирования беспокойно теребит усы.

Мы все любим Жужи так, что словами не описать. Обожает ее и наш детский врач, тетя Жока, которая хотя бы раз в неделю приезжает к нам. И никогда не берет денег. Например, когда Жужи на Рождество становится плохо, она, ни слова не говоря, проводит Сочельник у нас. Я пробовала давать ей деньги, но она их не брала. Бывало, и в карман ей запихивала, но на следующий день они появлялись в почтовом ящике.

Первый шок настиг нас у овощного киоска на нашей улице, когда Жужи, утомившаяся, тихо и жалобно похныкивала.

– Она что, вот так только умеет плакать? – спрашивает немного насмешливо продавщица.

– Так. А что, недостаточно хорошо?

По дороге домой я говорю Жужи, чтобы она даже и не думала принимать это на свой счет, эта продавщица ненормальная, сама не знает, что городит. А Жужи понуро уставилась перед собой и понятия не имеет, что и кому я говорю, она все сильнее деградирует, дела внешнего мира ее не очень трогают. Она молчаливо сносит мою бесконечную болтовню, хотя наверняка я у нее уже в печенках засела.

Когда нас дома двое, живем мы весело, и как-то не так весело, если с нами муж. Он демобилизовался, работает на заводе, а поскольку мой бизнес идет хорошо, он и дома много помогает: выучился кроить и у него хорошо выходит, но ему хочется командовать, указывать мне, что и как делать, а мне часто проще отмолчаться. Иногда он на меня кричит, наверное, ему обидно, что шитьем я начинаю зарабатывать больше, чем платят ему как начинающему инженеру. Я часто хвалю его за то, что он очень мне помогает, но, видимо, недостаточно. А от него взамен слышу бесконечные уничижительные замечания по поводу моей внешности. Ему никогда не нравится то, что я делаю или говорю.

Иногда я жалуюсь Жужочке, пока кормлю ее.

– Вот так, только папе не говори. – Она смотрит на меня, что случается довольно редко… все реже.

Агрессия Иштвана растет прямо пропорционально тому, как я мало-помалу начинаю вести себя по-взрослому. И по мере того как растет его агрессия, мои похвалы идут на убыль. Конечно, знаю, что это и от меня зависит, разумеется, я не в достаточной мере люблю и уважаю его.

Жужочка мало спит, да и то только под действием сильных препаратов, и очень много плачет. Иногда я затыкаю уши. Иштван терпелив с ней настолько же, насколько нетерпелив со мной. Ему не нравится, в кого я превращаюсь, потому что я все чаще поднимаю свой голос против него. Даже когда я занимаюсь с Жужи, он все говорит и говорит, перечисляет мои огрехи, когда, на что я реагирую неправильно и когда, в чем недостаточно хороша. И в то же время нашу дочку он обожает, лучше отца не найти.

Первый раз он меня бьет во время пеленания, когда на его категорическое указание начать записывать в тетрадь, на что и сколько я трачу, я просто отвечаю «нет» и получаю такую огромную оплеуху, что отлетаю на середину комнаты. Ошарашенная, говорю: все, ухожу от тебя. Он белеет. Начинает умолять, мол, это же я не всерьез… Чувствую, что у меня в руках появилось оружие.

После взрывов агрессии он становится как шелковый, чуть ли не ухлестывает за мной весь следующий день, и я каждый раз с наслаждением купаюсь в этом. В такие моменты я чувствую свою значимость, меня ослепляет иллюзия, будто меня настолько любят. Это похоже на наркотик, я почти желаю его агрессии, потому что ее последствия я хочу переживать еще и еще. Нас потихоньку затягивает в этот порочный круг.

Между тем Жужочка сильно теряет в весе, накормить ее требует все больших усилий. Тяжело разжать ей рот так, чтобы не причинить боли и чтобы она не поперхнулась положенной в рот едой. Я говорю ей то же, что когда-то моя мама говорила мне:

– Будешь такая худенькая – никто замуж не возьмет. Ну-ка соберись.

Когда она уже не в состоянии есть сама, я учусь вводить питание через зонд. Знаю, что дома это небезопасно, но не хочу, чтоб она сидела на капельницах или жила в больнице.

Почти каждый день случается что-нибудь из ряда вон, по крайней мере дважды в неделю мне нужно сломя голову бежать с ней в больницу то за кислородом, то за расслабляющей инъекцией, то просто за лекарством, которое больница на руки не выдает.

Главный врач Кидёшши рекомендует похлопотать о месте для Жужи, не пойдет так, дома кормить через зонд опасно, но папа не хочет, чтобы мы ее отдали. Мне тоже тяжело, ужасно тяжело даже разговаривать об этом, но я боюсь. Боюсь, что делаю ей хуже. А Иштван, видимо, боится, что потеряет меня, если Жужи не будет дома. Да, он боится, что, если отпустит поводок, я убегу. Жужи – это мой поводок…

В феврале 1988-го я забеременела. Чувствую себя в ловушке. Знаю, что никогда не вырвусь отсюда, если этот ребенок родится. Уже несколько месяцев у меня в планах окончательный переезд. Иштван, конечно же, радуется, он хорошо понимает, насколько сильной скрепой между нами станет ребенок. У него в руках будет новый поводок, и даже если первый оборвется, на подходе следующий.