Поздравляю, вы на седьмой неделе. Приходите после родов.

Странное это чувство, когда от такой новости тебя охватывает не радость, а страх… Хотя не то чтобы я не рада.

Теперь я совсем взрослая. А ведь мне всего лишь двадцать два. Мы живем у моей мамы в Диошдьёре, на шестидесяти квадратных метрах в маленькой комнате в глубине квартиры. Муж служит по призыву, дома его почти не бывает. Господи! Что же со мной будет? Как страшно рожать. Без конца мучаюсь от головокружения и тошноты, но это меня не останавливает, и я продолжаю работать. Выхожу из дома рано, обычно в полпятого-пять, потому что по пути приходится несколько раз выходить подышать. Теперь я совсем взрослая.

Как же я люблю работать в этой огромной выкрашенной в красный цвет парикмахерской. Я косметолог и обожаю свою профессию.

Коллеги меня любят, и я их тоже. Зовут меня Крохотулей, решили, что я у них самая младшая. Вообще-то это не так, но я не спорю.

Стараюсь не думать о тошноте. Хочется работать до последнего. И все-таки иногда охватывает панический страх. В голове крутится единственная мысль: какими будут роды. Сто раз слышала от мамы историю своего появления на свет: родила она от поноса, который начался за день до кесарева, когда ее готовили к операции. Вот, в общем-то, и все, что я знаю о беременности и родах.

В шесть месяцев выхожу на больничный. Так как меня больше не тошнит, учусь шить у своей подруги Жужи и готовлю для одной семьи за хорошие деньги. Время летит, беременность, в сущности, проходит чудесно. Я не толстею сильно, а ребенок прекрасно развивается. У меня и врач есть, доктор Кадар. Один из самых популярных акушеров-гинекологов в Мишкольце, даже устраивает обследование ребенка под ультразвуком, а это большое дело. Естественно, на ультразвуке результаты тоже превосходные. Малыш прекрасно развит, он в точности такой, каким ему положено быть.

Роды могут начаться в любую минуту, а потому каждый день я на автобусе еду в больницу, меня проверяют на аппаратах, а потом отсылают домой. Часы напролет я просиживаю в коридорах приемных с другими будущими мамочками. Выслушиваю ежедневно не одну дюжину страшилок, но они меня ни капли не пугают.

Я уже на шесть дней переносила ребенка.

Третье декабря, вечер. У меня начинается понос, мне кажется, от стресса. После полуночи я время от времени заглядываю в унитаз, вдруг туда ребенок вывалился, мама ведь тоже от расстройства желудка родила. Еще никогда в жизни я так не боялась. Муж в части, естественно. На рассвете в полпятого бужу маму, она тут же вызывает скорую. Спрашивают, есть ли у меня боли. Так как я не совсем понимаю, о чем речь, отвечаю, что есть.

Мы приезжаем в больницу. Пока возятся с моим оформлением, у меня все проходит. Может, я лучше домой пойду. Что-то подталкивает меня сбежать, но я, конечно, остаюсь, смотрите на меня все кому не лень. Я не волнуюсь и не боюсь, я хочу спать, мне все безразлично. После осмотра дежурный врач спрашивает, ведет ли меня кто-то из докторов.

– Да, доктор Кадар.

– Обрадуется он, когда его из отгула вызовут. Мы уже на целый палец раскрыты, мамочка, так что сегодня будем рожать.

– Да я уже неделю как на палец раскрыта.

Я смотрю на медсестер: вдруг кто-то из них поможет, но у них своих дел хватает, плевать им на меня. Мне становится хуже. И чего это я именно сегодня собралась рожать, когда мой врач в отгуле. Но поздно, его уже вызвали.

Мне делают клизму… бреют…

А вот и Он! Доктор Кадар! Меня всегда поражает то, какие же у него невообразимо холодные зеленые глаза. В целом-то он симпатичный, но этот его взгляд портит все впечатление. С сонным видом он осматривает меня, говорит, что будем рожать и чтоб я потарапливалась, потому что времени у него в обрез: в десять надо на теннис. Мне делают инъекцию, чтоб ускорить процесс. Доктор шлепает меня по попе и треплет за щеку.

У меня начинаются боли, совершенно внезапные и очень интенсивные. Но раскрытия все нет. Над моей головой продолжают обсуждать теннис, мол, позарез нужно быстрее закончить, играют-то они с начальником и опаздывать нельзя. Он копается во мне и одновременно в деталях расписывает сестре, что если все пойдет хорошо, то совсем скоро он будет главным врачом, но для этого, конечно, необходима рекомендация старика. Если со стороны Партии не будет никаких возражений – да и откуда им взяться, он товарищ благонадежный, – то все прокатит. Главный врач. (Он смакует эти слова.) Не будь я такая молодая, совсем еще девчонка, обязательно бы сказала ему, что на мой зад тоже не помешало бы иногда поглядывать. Но я сношу все молча.

Врач говорит акушерке, чтобы она ввела мне еще одну дозу, некогда ему тут целый день возиться. Хоть мне и ужасно больно, я не ойкаю, потому что мама сказала, что это очень стыдно. Двери в родильную то открываются, то закрываются, входит почтальон и, пока раздает письма, все зыркает в нашу сторону. Водопроводчик возится где-то у моей головы.

– Давления недостаточно, здравствуйте, девушка!

C важным видом прохаживается взад-вперед, а между тем через каждые два шага заглядывает нам между ног. Еще один час проходит в кошмарных болях. Чувствую, что мне надо в туалет, спрашиваю акушерку, что делать, она убегает за врачом, тот пьет кофе снаружи в компании «девочек из грудничкового». Доктор Кадар ленивой походкой возвращается, а акушерки в это время натягивают мне на ноги пакеты и орут, чтоб рожала.

– Не могу!

Доктор осматривает меня, говорит, что какой-то там край еще не исчез. А у меня от потуг ужасные боли, после третьих появляется голова ребенка. Доктор начинает вопить, что пуповина намоталась на шею и чтобы я тужилась, а не то ребенок задохнется. Да тужусь я, как могу…

И вот родилась.

Девочка!

Назвали Жужанной.

Жужочка не плачет, только тихонечко похныкивает. Ее у меня, шушукаясь, забирают. Не плачет. Кто-то выходит, чтобы сказать маме, а она говорит, что я тоже не плакала. Я счастлива, у меня девочка. Почему-то думаю, что к мальчишке не знала бы, как подступиться. Чудесная, без всяких изъянов девочка. 2850 грамм, 52 сантиметра. Она тихо глядит, не отпускает моего взгляда, мы несколько минут смотрим друг другу в глаза. Я рассматриваю ее лицо, выразительные, почти темные брови, на концах слегка загибающиеся вверх, в точности как у ее отца. Совсем крошечный, чуть ли не с горошинку, носик и чудесно изогнутый, сочного розового цвета ротик. Я любуюсь ею, ведь она моя, я произвела ее на свет. На мгновение мне в голову приходит Иштван. Немного жаль, что он не может быть тут и не видит этого чуда. Я горда, как не была горда еще никогда в жизни.

Тут появляется высокая женщина в очках из отделения для недоношенных. Она осматривает мою дочку, говорит, что все в порядке. Но все-таки решает забрать ее к себе, на рентгене проверить, не наглоталась ли она околоплодных вод. Я не сопротивляюсь, я устала и обессилела. Пусть забирают.

На следующий день у меня гости. Они приносят для Жужи чудесное розовое в рюшечках и бантиках кукольное платьице с плиссированным подолом. Муж тоже приехал: получил недельное увольнение. Пришел вместе с мамой, но совсем ненадолго. Наведываются они и в отделение для недоношенных, там посещение каждый день. Я немного опасаюсь, что Иштван останется недоволен тем, что ребенок нездоров. Но напрасно. Он счастлив, что у него родилась дочка. Со мной он мил и нежен.

Ребенку два дня, но я о нем ничего не знаю, кроме того, что он спит, потому что устал при родах, в целом же с ним все в порядке. Мой врач вбегает в палату и хвалит меня за то, что я быстро иду на поправку. Треплет за щеку, шлепает по попе, думает, что ему все это полагается, но моего взгляда неловко избегает.

Ко мне заходит высокая пожилая сестра с высоким начесом, я ее раньше не видела. Спрашивает, где молоко, которое я сцедила. Какое еще молоко, спрашиваю. Сестра осматривает мои груди и приходит в ужас. Она забирает меня в отделение для грудничков, где тщательно массирует мне грудь, по ее словам, еще немного, и все бы воспалилось. Она показывает мне, как использовать больничный молокоотсос. Поскольку к советам я прислушиваюсь и мне в радость, что наконец-то у меня есть дело, я целый день занимаюсь своим молоком. Когда остальным роженицам в палате приносят младенцев на кормление, я тут же встаю и иду сцеживать. В грудничковом меня каждый раз спрашивают, как там моя, и я всегда отвечаю, что хорошо, просто спит много, потому что устала при родах.

Время проходит спокойно, молока у меня пруд пруди, со своей задачей справляюсь. Мне слегка непривычна смесь запахов молока и тела после родов. Пять раз на дню я принимаю душ и все-таки чувствую, что от меня воняет.

На четвертый день я все еще не знаю ничего о своей дочери.

После обеда меня разыскивает врач из отделения для недоношенных. Просит пройти с ней в ординаторскую, хочет со мной поговорить. В голове проносится: хорошо еще, что женщина, наверное, без шлепков обойдется. Я ее узнаю, это она приходила в день родов осмотреть Жужи.

Она садится напротив и спрашивает, знаю ли я, что с моей дочерью. Все хорошо, отвечаю я, муж и мама каждый день ее навещают. А она мне: нет, не хорошо. Я ничего не понимаю. Мне нужна помощь, но обратиться не к кому, в комнате только мы двое. Высокая, сухопарая брюнетка в очках. Некрасивая, не нравится она мне, и смотрит на меня так странно с высоты своего роста. Чувствую себя маленькой, вонючей и тупой. Не хочу слышать ее слов.

Она просит меня сходить проведать Жужи в отделение для недоношенных. В этот момент врывается мой врач. Я с облегчением выдыхаю – лучше уж шлепки по попе, чем этот разговор! Кадар вопит, что матери надо восстановиться, а докторша – что у матери есть право знать правду. Она пулей вылетает из кабинета, но перед уходом успевает сказать, что плохо я выбрала себе врача. И хлопает дверью.

Доктор Кадар в некотором замешательстве, но он быстро берет себя в руки. Коллега чересчур переживает, не нужно верить ни одному ее слову, а вот он, напротив, столько раз уже такое видел и спешит уверить, что ничего серьезного нет – такие уж они, эти педиатры. У него самого жена в детском работает, ему-то не знать, как они любят сгущать краски. Нравится им из мухи делать слона.

(Сама себя похлопывает по щекам и щиплет за них).

Через пять дней после родов нас отпускают домой. Я чувствую слабость, легкое головокружение, но, по мнению доктора Кадара, со мной все в порядке. С невозмутимой естественностью принимает он три тысячи форинтов, заранее вложенные в конверт. Это три мои месячные зарплаты. Теперь к Жужи!

Доктор Гёрёг – главный врач отделения интенсивной терапии – вопросительно смотрит на мою маму и мужа, все ли в порядке. Они кивают, но он рассказывает, что, когда Жужи принесли из родильного, у нее были судороги, и с тех пор, чтоб избежать их повторения, Жужи держат в состоянии медикаментозного сна. Надеемся, что она отдохнет от родовой усталости и в два счета поправится.

Проверка глазного дна показала, что кровоизлияния в мозг не было – вот еще, с чего бы ему вообще было быть? О чем он говорит, доктор Кадар же сказал, что все в порядке. Ох уж эти педиатры со своими страхами. Ну и ладно, буду делать все, что говорят, и тогда Жужочка раз-два – и поправится. Главный врач туда же клонит, мол, по их мнению, все тут будет в порядке, хотя они, конечно, не ясновидящие.

Отделение для недоношенных находится в самой тихой, самой запрятанной части больницы. Интенсивное на втором этаже, нужно подниматься по широкой лестнице. Щербатые серые ступени из искусственного камня. Светло-желтая, ярко освещенная стена, я опираюсь на нее. Стерильный запах чистоты и глубокая тишина. Поднимаюсь я всегда медленно и на каждой ступеньке останавливаюсь отдохнуть. Я не заговариваю ни с кем, чтоб не начались расспросы.

Жужочке восемь дней. Она самая красивая в отделении интенсивной терапии, ведь она родилась доношенной. Кругленькая, чудесная, свеженькая. Я прихожу на рассвете в пять. Сцеживаю молоко и тут замечаю, что в коридоре забегали и закричали. Наверняка нового больного привезли, здесь большая текучка. Я беру сцеженное молоко и иду в палату, куда, конечно, меня никогда не пускают. Шесть раз в день я смотрю на нее через окно… Я всегда смотрю, как ее кормят через зонд моим молоком. Такое у меня таинство кормления.

А сейчас я вижу, что все столпились вокруг ее инкубатора. Жужочка вся синюшная, но с виду спокойная. Одна из сестер выходит и просит, чтобы я отошла от окна, мне смотреть нельзя.

– У вашего ребенка судороги.

Я не спрашиваю ничего, не хочу знать, что именно случилось. Снимаю стерильную одежду и выхожу на лестницу. Вниз лестница лучше… Вниз всегда проще, только бы выбраться отсюда. Я слоняюсь по больничному двору и возвращаюсь через два часа.

Преодолев ненавистные ступеньки, захожу на этаж – сестричка мне улыбается. Тогда я уже знаю: Жужи жива. Захожу, и вот она, лежит как ни в чем не бывало. У нее были сильные судороги, ее реанимировали, и, кажется, Жужи уже лучше. Хотя они, конечно, не ясновидящие.

На следующий день, придя на утреннее кормление, прежде чем сцеживать молоко, я иду посмотреть на Жужи. Инкубатор пустой. Кто-то стучит по стеклу у меня перед носом. Это сестричка, она во весь рот улыбается. Показывает на Жужи, которая лежит на столе перед окном и широко раскрытыми глазами рассматривает мир вокруг. Она только что искупалась, первый раз в жизни! Ее сняли с аппарата искусственного дыхания, ей лучше. Она уже не спит, и кажется, что осматривается, хоть и немного с подозрением. Я счастлива, и рот сам собой расползается в улыбке.

Мне разрешают зайти в палату и на пару минут взять ее на руки. Странное, все собой заслоняющее и больше ни разу не испытанное чувство: вот он – мой первенец. Это даже не любить, это быть единым целым. За секунду мы становимся неразделимы. Все это так естественно и понятно без объяснений. В выходные, счастливая и гордая, я уже показываю папе, какая у нас складная, крепенькая дочка.

Время идет, мои страхи уменьшаются, я становлюсь все радостнее и счастливее. Сестрички иногда немного волнуются, но главный врач говорит, что Жужи к году полностью нагонит своих ровесников, вот видите, у нее уже все рефлексы совершенно нормально функционируют. И вообще младенцы на чудеса способны! Я киваю, мол, конечно-конечно, а сама думаю: а в чем вопрос? Естественно, нагонит, зачем столько об этом говорить?

Все так же каждый день хожу в больницу, Жужи выглядит все лучше. Рождество и Новый год мы проводим в больнице, но мне-то какая разница! И вот наступает этот момент… четвертое января. Нас отпускают домой.