ФЕСТЕР. Две тысячи седьмой год. Тридцать лет как папа с мамой поженились.

Лаци и Дода едут на машине.

ЛАЦИ. По местам! Роуд муви!

ДОДА. Фестер!

ФЕСТЕР. Прошел год, как Дода развелась. Йоша умер, а я вернулась на тот путь, который для меня определила судьба: буду спасать мир.

ФЕСТЕР. Привет всем! Шимон? Томи?

ДОДА. Шимона подберем по дороге, Томи приедет на своей.

ЛАЦИ и ДОДА. А-ха-ха!

ФЕСТЕР. Сначала все было прекрасно. Я училась в университете, работала волонтером в реабилитационной клинике и каждый день просыпалась с сознанием того, что достаточно указать правильный путь хотя бы одному человеку, и через пару лет подтянутся миллионы.

ЛАЦИ. Классная тачка! Фургон и семейный автомобиль в одном флаконе – мультикомфорт! Жми давай!

ДОДА. Сейчас, как же.

ФЕСТЕР. Первый год, проведенный в университете, стал счастливейшим годом моей жизни. Второй был похож на любой из предыдущих. К третьему мне уже все надоело. Сначала наркоманы, потом алкоголики, к концу меня уже трясло от любого, кто только приближался ко мне на улице денег попросить.

ЛАЦИ. Мы же не здесь живем.

ДОДА. Заберем Шимона.

ЛАЦИ. Упросил.

ДОДА. Хотел на автобусе приехать.

ЛАЦИ. Только чтобы ты предложила его подвезти – а ему не придется на автобусе ехать.

ДОДА. Какой ты вредный.

ЛАЦИ. Я вредный?! Да он мне, блин, мотоцикл сжег!

ФЕСТЕР. Шимон очень изменился.

ДОДА. Такой милый стал!

ФЕСТЕР. Прошлый раз притащил транспарант: ПРОТЕСТ – ЭТО СЕКСУАЛЬНО!

ДОДА. Серьезно?!

ФЕСТЕР. Клянусь! Столько фоток с ним сделали! Все от него просто тащились! Все время теперь спрашивают, когда он опять придет.

ДОДА. Умный, как черт.

ФЕСТЕР. Лучший ученик в классе! А выяснилось это, когда он выиграл какой-то конкурс в школе и маму позвали на вручение награды.

ДОДА. Значит, еще и скромный.

ФЕСТЕР. И тихий такой.

ЛАЦИ. Но уж если говорит, то только умные вещи, да?

ДОДА. Ты зачем стебешься?

ЛАЦИ. Еще оду про него сочините!

ДОДА. Насколько я знаю, он попросил прощения за мотоцикл.

ЛАЦИ. Потом что меня тоже хотел наебать, как и вас обеих!

Пауза.

ЛАЦИ. Лет сколько?

ДОДА. Кому?

ЛАЦИ. Машине.

ДОДА. Три года.

ЛАЦИ. Значит, шесть протянет. И бензин почти не жрет. За этим ведь следят, а, Фестер?

ФЕСТЕР. В смысле?

ЛАЦИ. Да здравствуют, говорю, спасители Земли с их солнечными батареями!

ДОДА. Я смотрю, ты в настроении.

ЛАЦИ. Красота какая! Весна, я еду в авто с двумя красавицами! И тендеры евросоюзовские пойдут один за другим! Надо только пятьдесят кусков достать на документы, и все будет чики-пуки. Уже и название есть!

ФЕСТЕР. Для чего название?

ДОДА. На какой конкурс будешь подавать?

ЛАЦИ. А на все!

ФЕСТЕР. На все нельзя.

ЛАЦИ. Не поверю, будто вы там со своими бомжами про еэсовские конкурсы трете, ты уж извини.

ДОДА. Название для чего? Ты сказал – уже есть.

ЛАЦИ. Для фирмы. ТОО ДБ – думай и богатей.

ЛАЦИ. Я смотрел на Доду и думал только об одном: ну давай, улыбнись хоть разок!

ЛАЦИ. Важно, что наконец-то может преуспеть тот, у кого мозги на месте. Раньше как было: идеи у тебя хорошие, но все впустую, если эти суки денег на нее не дадут. Но уж теперь-то мы заживем! Вперед, к благосостоянию! Ух!

ДОДА. Я больше всех буду рада, если у тебя получится, правда.

ЛАЦИ. Но?

ДОДА. Что «но»?

ЛАЦИ. Ты это сказала с такой интонацией, после которой всегда следует какое-нибудь «но».

ДОДА. Ничего я не имела в виду.

ЛАЦИ. Тебе легко. Машина, квартира, деньги на счету. А я тут задыхаюсь, блин.

ЛАЦИ. Все капиталисты виноваты! Ты только посмотри! Двадцатилетние все рванули в Англию! С детьми сидеть, пиццу разносить, потом торчат годами в какой-нибудь дыре – дома бы даже не зашли в такую. И все почему? Потому что там они еще смеют мечтать. Вот почему. С этой-то страной что, блин, не так? Все капиталисты виноваты. Папу тоже они убили.

ФЕСТЕР. Он еще жив.

ЛАЦИ. Но на самом деле как будто умер.

ДОДА. Я просто хочу быть. И никто пусть мне не указывает, кем я должна быть или кем я могла бы стать. Ни телевизор, ни радио, ни интернет, ни мужчина. Если б можно было, я бы и на улицу не выходила, год хотя бы.

ФЕСТЕР. Он ее бил. Уверена, бил.

ЛАЦИ. Мы вот-вот приедем, надо успеть Доду умаслить!

ЛАЦИ. Ты из-за мужа такая, да?

ФЕСТЕР. Из-за бывшего мужа.

ДОДА. Мы просто стали другие.

ЛАЦИ. За три года кто хочешь изменится.

ДОДА. Не понимаю.

ЛАЦИ. По статистике, любовь в среднем длится три года.

ДОДА. Наша и столько не продлилась.

ФЕСТЕР. Тогда однозначно и не было любви.

ДОДА. А вот и была. Просто мы разного хотели. Он – ребенка, я – искусством заниматься. И он сказал, что уходит. Тогда уже и я захотела ребенка, только бы он остался, только бы не бросал. Три года хотела: ребенка, семью, все – но не случилось. Потом мы пошли к врачу, и выяснилось, что у меня никогда не будет детей из-за аборта, который я сделала в подростковом возрасте. Потом я от него ушла. Не хочу, чтобы со мной кто-то из жалости был.

ЛАЦИ. Дода, послушай, я тебя понимаю. Ты сильная. Сильная и талантливая.

ДОДА. Ты даже ни одной моей работы не видел.

ЛАЦИ. Мы уже полпути проехали. Эта дорога – мой единственный шанс.

ЛАЦИ. Дода, я в искусстве не разбираюсь, но даже если бы и разбирался, меня бы наверняка интересовали только дела разных отморозков, таких как ты. Тебе хотя бы есть что сказать! Ты много пережила. И теперь тебе надо творить, чтобы и другие что-то могли из твоего искусства почерпнуть!

ДОДА. Да. Только до сих пор всегда было что-то или кто-то, кем надо было заниматься.

ЛАЦИ. Вот поэтому ты и не должна позволять собой командовать! Ты должна стать независимой, чтобы показать, кто ты есть на самом деле! Ты должна стать свободной!

ДОДА. И тогда я наконец смогу жрать и срать как мне вздумается!

Смеются.

ФЕСТЕР. Со мной было точно так же! Долго-долго пустота, потом вдруг бум-м! Я будто нашла то, что столько лет искала. Работаю в ночлежке для бездомных, и мне страшно нравится. Не так-то просто возвращать умирающих людей к жизни, уделяя им хотя бы каплю внимания! Если бы вы знали, какое это потрясающее чувство!

ДОДА. Вся эта учеба в университете была обманом. Площадкой для молодняка, где нам разрешали резвиться, но не говорили, что это не настоящая жизнь. Мы всюду бегали, с выставки на выставку, только никто нам не объяснил, что все это самообман. Что работы наши годятся только на то, чтобы радовать друг друга сегодня, а завтра…

ЛАЦИ. И я о том же! Дурят тебя, чтобы не дай Бог не стала лучше их!

ДОДА. Потому что от тебя ждут, что ты будешь играть в эти игры. И даже хотелось в них играть – все ведь играют. И чувство такое: вот она, жизнь, все вместе, да здравствует искусство, вперед, в будущее! Только никто не сказал, что вечно ты играть не сможешь, ведь придут те, кто еще моложе, и эта площадка будет нужна им. И если ты не стал хорошим художником – а хорошим художником можно стать, только если не играешь, если уходишь оттуда, – то можешь катиться ко всем чертям, потому что ты уже не нужен. Ведь пришли те, кто моложе, теперь их очередь резвиться. А ты стоишь у забора и вроде поиграл бы, да только все, нельзя уже.

ЛАЦИ. Видишь, вот поэтому и хорошо, что есть теперь Евросоюз! Можно хотя бы ни от кого не зависеть! Осталось только малость денег раздобыть, чтобы…

ДОДА. Я дам!

ЛАЦИ. Нет, нет! Ты должна их потратить на свое искусство!

ФЕСТЕР. Со мной тоже так было! Сначала я хотела стать героиней, приковать себя к айсбергу, чтобы меня раздавили китобойные суда! Потом я сообразила: куда полезнее будет заняться одним-двумя людьми, которым я действительно могу помочь! И это так здорово!

ЛАЦИ. Надо быть свободным!

ДОДА. Вот именно! Я тоже так думаю!

ФЕСТЕР. А я думаю, ничего не изменилось. Что бы я ни говорила, им на меня плевать – как когда я маленькая была, так и сейчас.

Пауза.

ДОДА. На самом деле это он от меня ушел.

Пауза.

ДОДА. Он бы, конечно, все равно ушел. Хотел ребенка, а у меня детей быть не может. Но ведь ничего случайно не бывает, правда?

ЛАЦИ. Ой, правда!

ФЕСТЕР. Идиот.

ДОДА. Ох, Лаци, как же я рада тебя видеть!

ЛАЦИ. И я тебя! Товарищество на паях!

ДОДА. Товарищество на паях!

ФЕСТЕР. Поверить не могу.

ЛАЦИ. Тут я уже понял: все, что было, было ради этого дня – и аборт, и свадьба, и развод, и теперь вот товарищество. Товарищество на паях на Додины деньги.

ДОДА. Как я тебе рада!

ФЕСТЕР. В эту вот минуту мне очень захотелось выйти из машины.

ЛАЦИ. А ты, Фестер?

ФЕСТЕР. Я?

ДОДА. У тебя как дела?

ФЕСТЕР. В каком смысле?

ЛАЦИ. Как у тебя с парнями?

ФЕСТЕР. Я ошиблась. Вот в эту минуту захотелось срочно выйти.

ФЕСТЕР. Есть один.

ЛАЦИ. Опа!

ДОДА. Ого!

ЛАЦИ. Рассказывай!

ФЕСТЕР. Морской биолог.

ЛАЦИ. У нас и моря-то нет.

ФЕСТЕР. Ученый и активист. Изучает миграцию тупоносых дельфинов.

ДОДА. Значит, часто в разъездах.

ФЕСТЕР. Мы на одном собрании Гринпис познакомились.

ДОДА. И как, подходите друг другу?

ФЕСТЕР. Не понимаю, в каком смысле.

ФЕСТЕР. На самом деле понимаю.

ДОДА. В смысле в постели.

ЛАЦИ. Я-я! Все ли у вас в порядке в постели?

ФЕСТЕР. Вон Шимон, смотрите!

ДОДА. Господи, стоит на шоссе с такой серьезной физиономией!

ЛАЦИ. Премьер-министром себя возомнил уже, не иначе.

ФЕСТЕР. Привет, Шимон!

ЛАЦИ. Салют!

ДОДА. Давай, запрыгивай скорее!

ФЕСТЕР. Шимон сел в машину, и я так обрадовалась ему, словно глобальное потепление остановилось.

ЛАЦИ. А теперь роуд-муви!

ДОДА. Представляешь, Шимон, Фестер нам как раз рассказывала про своего приятеля.

ЛАЦИ. Он моряк!

ШИМОН. У нас и моря-то нет.

ФЕСТЕР. Меня зовут Фестер, мне 21 год, и я девственница. У меня нет и никогда не было парня.

ФЕСТЕР. Представляете, а у Томи есть любовница!

ДОДА. Кто?!

ЛАЦИ. У Томи?!

ДОДА. Ты откуда знаешь?

ФЕСТЕР. И только Шимон молчит.

ФЕСТЕР. Странно, правда, что мы теперь только на семейные праздники встречаемся?

ЛАЦИ. Ни за что не поверю, будто Томи изменяет жене!

ФЕСТЕР. Вы что везете в подарок? Все-таки тридцать лет свадьбы! Я аппарат для чистки лица купила. Такой с ингалятором, куда можно лечебные травы класть. Оттуда дует травяной пар и естественным путем дезинфицирует кожу. Ты почему сейчас остановилась?

ДОДА. С места не сдвинусь, пока не расскажешь, в чем там дело!

ФЕСТЕР. Рассказали.

ЛАЦИ. И кто она?

ФЕСТЕР. Сестра одной моей однокурсницы.

ЛАЦИ. Твою мать.

ДОДА. Поверить не могу…

ЛАЦИ. Томи?! Жена, семья, трое детей…

ЛАЦИ и ДОДА…Томи, который все время говорит, что родственники – единственные, кто придет на помощь в беде, этот Томи?!

Шимон открывает дверцу, чтобы выйти.

ЛАЦИ. А ты куда собрался?

ШИМОН. Не могу это больше слушать.

ФЕСТЕР. Шимон, дорогой! Ты меня сегодня уже второй раз спасаешь!

ДОДА. Шимон, перестань! Вернись! Торжественно обещаем, что не будем больше Томи обсуждать, договорились?

Шимон садится обратно.

ЛАЦИ. Но ты же понимаешь: не так просто принять тот факт, что Томи… образцовый отец!.. пошел налево с какой-то студенточкой!

ФЕСТЕР. У нее сестра в университете, сама она нет.

ШИМОН. Останови машину.

ЛАЦИ. Ладно, ладно. Молчу.

Пауза.

ДОДА. Тридцать лет. Вот же мама с папой. Как это прекрасно. Тридцать лет вместе. И все так чисто, так достойно, так…

ЛАЦИ. Скучно?

ФЕСТЕР. Большая любовь длится долго.

Пауза.

ЛАЦИ. Правда, Фестер! Что там у тебя с этим китобоем? Ты даже не рассказала, какой он в постели.

ФЕСТЕР. Я смотрю на Шимона. Он молчит. Лаци ржет. Дода ведет машину, а я хочу выйти.

ДОДА. У Фестер наверняка такая же большая и чистая любовь, как у папы с мамой.

ФЕСТЕР. Любовь у них, может, и большая, но уж никак не чистая, это факт.

ФЕСТЕР. Тишина такая, что хоть ножом ее режь. Все, включая Шимона, смотрят на меня.

Появляется Мама, потом, во время монолога, появляется и Йоша. (Папа говорит голосом Томи. Если режиссер хочет показать папу – его должен изображать только Томи.)

ГОЛОСА.

Слышится мужской и женский стон, затем свет. На столе лежит Мама.

МАМА. Случилось это в восемьдесят втором. Было воскресенье, мы всей семьей гуляли по бульвару Эндре Ади – у нас такая семейная программа была: воскресная прогулка по бульвару Эндре Ади. Трое детей с отцом уже вышли из замка, когда у ворот казармы появился русский солдат. Мол, не куплю ли я у него автомат Калашникова. Или шлем. Или ботинки на шнуровке, в поход ходить, да что угодно, только купите, пожалуйста. Тогда-то я и поняла: скоро все изменится.

У женщины вырастает живот. Слышится русская колыбельная, все громче, а она с еще большей радостью пытается перекричать песню.

МАМА. 19 мая 1983 года! Все так ясно и однозначно. Воскресенье, мы идем в сторону парка Эржебет по бульвару Эндре Ади. Я шагаю: раз-два, правой-левой. Из-за гигантского живота не вижу уже ничего, только пальцы ног! Дети с папой были уже далеко, когда русский солдат окликнул меня у ворот казармы. Щеки у него пылали, и он так прогудел свое пожалуйста, что меня дрожь пробила аж до пупка.

Русский солдат/Йоша, протянув к женщине руки, стоит за забором.

МАМА. 19 мая 1983 года! Я стою у ворот, семья моя вдалеке, а я чувствую себя так легко! И все легче, словно по воде иду! Потом смотрю: солдат уже не улыбается, лицо искривилось, руки развел, будто хочет через забор притянуть меня к себе, а я вдруг чувствую – вся мокрая! Юбка, ноги – все мокрое!

Ложится обратно на стол.

МАМА. Началось. Наконец-то.

Йоша исчезает. Долгая пауза.

МАМА. И тогда там что-то во мне оборвалось. Ребенок родился слишком рано, а он уехал. С тех пор я его и не видела.

Мама исчезает.

ШИМОН. Откуда ты знаешь?

ФЕСТЕР. Слышала. Мама папе рассказывала.

ШИМОН. Когда?

ФЕСТЕР. После того как Йоша умер.

ЛАЦИ. Вот почему она так над ним тряслась!

ДОДА. Мама всегда вела себя как человек, у которого есть тайны.

ШИМОН. Это все обман.

ЛАЦИ. Успокойся, Шимон.

ШИМОН. Если не обман, то предательство.

ДОДА. Они между собой это уже обсудили. И потом, нас это не касается.

ФЕСТЕР. Мне надо было показать Доде, что я уже не ребенок. Шимон, у папы с мамой сегодня тридцатилетие свадьбы, было бы разумнее тебе помолчать. Договорились?

Шимон презрительно поджал губы. Прозвучало как-то по-дурацки, а Лаци так легко это произносил.

ШИМОН. Слушай, Фестер.

ФЕСТЕР. Я ухмыльнулась и попробовала перехватить взгляд Доды в зеркало заднего вида.

ШИМОН. Не надо пытаться всем угодить. Запишись в театральный кружок и почувствуй себя человеком. А если не найдешь тех, кто будет с тобой этим заниматься, сделай себе табличку: ИЩУ СВОЕ ПОКОЛЕНИЕ и обойди с ней все университеты, окей?

ДОДА. Приехали!

Входят мама и Томи.

ТОМИ. Ну наконец-то!

ДОДА. Мама!

ЛАЦИ. Цветы для главного цветочка!

ТОМИ. Шимон, ты что, уже и не здороваешься?

ШИМОН. Я должен что-то сказать. Мам, послушай…

ФЕСТЕР. А папа? Где папа?

ФЕСТЕР. И от того, что на это ответила мама, земля разверзлась под ногами.

МАМА. Папа в больнице.

ДОДА. Что случилось?!

ЛАЦИ. Но ведь ничего серьезного?!

ФЕСТЕР. И только Шимон молчал, а Томи тем временем уже начал все разруливать.

ТОМИ. Я поеду на своей машине. Специально приехал на Транзите, чтобы все поместились.

ДОДА. Ты знал?!

ШИМОН. Мама, почему мы об этом не знали?

МАМА. Боялась, вы тогда не приедете.

ТОМИ. Давайте, давайте, поехали! По пути все обговорим!

ФЕСТЕР. И тут наступает самая унизительная минута моей жизни. Почему-то я решаю сказать, что с больницами надо что-то делать, мол, они умирающих лечат и ради этого сжирают общественные деньги, и поэтому на профилактику болезней нет средств. И что те мужчины и женщины, которые уже состарились, но у которых еще есть власть, забирают у будущего поколения возможность жить из-за своего страха перед смертью. На это Шимон сказал ужасно обидную вещь:

ШИМОН. Проблема с лесбиянками, которые отрицают собственные желания, состоит в том, что фрустрация у них соединяется с невероятной глупостью, и поэтому они умудряются жестоко обижать других людей.

ФЕСТЕР. Я не знаю, что ему ответить, хочу кого-нибудь убить. Пока едем в больницу, выдумываю сорок способов, как бы убить Шимона.

ЛАЦИ. Нет, мама! Ты не должна нам ни в чем признаваться!

От крика Лаци Фестер приходит в себя.

МАМА. Есть кое-что… Поймите вы, что-то, о чем вы должны знать!

ДОДА. Самое главное сейчас – успокойся!

МАМА. Вы должны знать: папа всегда хотел сделать все хорошо! А теперь лежит там в больнице… весь в трубках… не двигается, рот открыт… Если б вы знали, какой он хороший человек! Всегда хотел перемен! Ради этого и говорил, и работал! Бог свидетель, до последнего работал и призывал, чтобы все изменилось. Но ничто не изменилось. Какой он был хороший, а я его не уважала! Он все сделал, что мог, а я не могла, просто не могла его любить!

ФЕСТЕР. Мама плачет, трясется от рыданий. А мы сидим рядом с ней, перед ней, за ней и думаем: такие вещи обычно не говорят. Такие вещи НЕЛЬЗЯ говорить. А потом мама просто перестает существовать. Только плачет и обнимает нас всех, а сама говорит, говорит, но ее уже нет с нами.

МАМА. Вы должны пронести его с собой! В вас есть частичка его! Вы – тоже он! Он будет продолжать жить в вас, когда… когда нас уже не будет!

ШИМОН. Мы приближаемся к больнице, к папе, и я все больше убеждаюсь в том, что папа заболел из-за мамы.

ФЕСТЕР. Мы приближаемся к больнице, и я думаю: надо родить ребенка. Людей не изменишь. Но ребенка еще можно воспитать так, чтобы он не уничтожил эту Землю.

ЛАЦИ. Мы приближаемся к папе, к больнице, а я смотрю на Доду. Наконец-то получилось.

ФЕСТЕР. Мы приближаемся к больнице, и я уже улыбаюсь. Меня никто и ничто не интересует – я знаю, все это было ради того, чтобы я поняла: я должна родить ребенка. Он может потом стать и немножко ребенком Доды. Если сестра захочет, может даже ко мне на время переехать.

ДОДА. Мы приближаемся к папе, к больнице, и я жду не дождусь, когда наконец вернусь домой. Теперь у меня получится! Буду одна, стану художницей, все наконец будет хорошо!

ФЕСТЕР. Мы приближаемся к больнице, к папе, и я так счастлива – никогда, наверное, не была так счастлива.