ДОДА. Потом два года ничего не происходило.

ТОМИ. Подъем! Все во двор!

ДОДА. Тысяча девятьсот девяносто седьмой. Очередная папина акция по укреплению семейного духа. Томи приезжает в четыре утра, привозит свинью, привязывает к дереву, потом они с папой выгоняют всю семью в сад. На улице холодно, темно, свинья хрюкает под деревом. Томи раздает всем пластиковые стаканчики, папа кричит: «Сначала выпьем за упокой свиньи!»

ТОМИ. За здоровье!

МАМА. За здоровье!

ФЕСТЕР. За здоровье!

ЛАЦИ. За здоровье!

ДОДА. Томи стал приходить домой. Нашел работу в автосервисе, помирился с папой и теперь думает, будто он крутой до невозможности.

ТОМИ. Я сбегаю в погреб за ножом. А вы пока убедите свинью, что ничего страшного не будет!

ДОДА. Все смеются, кроме меня. Я смотрю на несчастную свинью, привязанную к дереву, и думаю: сейчас они тебя с хохотом убьют и вспорют живот.

Металлический звук точила. Входит Шимон.

ШИМОН. Что делаешь?

ТОМИ. Точу.

ШИМОН. Что точишь?

ТОМИ. Нож точу.

ШИМОН. Зачем?

ТОМИ. Чтобы кожу проткнул.

ШИМОН. Папе?

ТОМИ. Что?

ШИМОН. Если ты пришел, чтобы уничтожить Добро, лучше тебе уйти.

ТОМИ. А если не уйду?

ШИМОН. Тогда я подойду к бетонной стенке и буду биться об нее головой, пока все тут не будет в крови.

ТОМИ. Как может ребенок быть такой сволочью?

ШИМОН. Тысяча девятьсот девяносто семь минус тысяча девятьсот восемьдесят семь равно десять. А теперь пойдем и проткнем кожу.

ТОМИ. Кому?

ШИМОН. Свинье, конечно, дурак, что ли.

ДОДА. Прошло два года – напрасно Томи тогда ушел, напрасно папа все повторял, мол, теперь все будет хорошо, – ничего не изменилось. Йоша принимал кучу лекарств, папа придумывал все новые затеи, снова и снова повторял, что будущее принадлежит нам, – все напрасно.

ФЕСТЕР. По Доде видно, что ей жалко свинью.

ДОДА. Потихоньку из дома исчез телевизор, потом мебель, полсада – все превратилось в еду.

ФЕСТЕР. Мне тоже жалко. Томи сказал, чтобы накануне вечером ей уже не давали есть, чтобы какашек в кишках не было. Бедное животное – мало того что убьют, еще и голодом перед этим морят.

ДОДА. Папа весь вечер говорил. Говорил о новой жизни, об изобилии, но главным образом о свиных поминках, которые собой все это воплощали. «И это станет еще одним событием в чреде наших ежегодных семейных праздников!» Как будто восьми дней рождения, именин, Рождества и Нового года было мало, как будто и так уже меня все эти праздники не достали!

ФЕСТЕР. Я только собираюсь предложить Доде создать группу за гуманный забой свиней, как из погреба вылезает Томи.

Входят Томи и Шимон.

ТОМИ. Итак! Забой свиньи проходит в четыре этапа! Раз: чистим! Два: режем! Три: обрабатываем! Четыре: набиваем! Но! Первым делом: забиваем!

ШИМОН. Я!

ТОМИ. Ты за хвост будешь держать.

ШИМОН. Почему?

ТОМИ. Потому что это мужское: держать свинью.

ФЕСТЕР. А девочки?

ТОМИ. Они варят, набивают колбасу, моют кишки.

ЛАЦИ. Говно снимают.

ДОДА. Хватит!

ФЕСТЕР. Предлагаю все делать вместе – одной командой. Чтобы сплоченно.

ЛАЦИ. А мы?

ТОМИ. Мы обрабатываем. Опаливаем, чистим, режем. Но! Первым делом забиваем!

МАМА. Нож.

ФЕСТЕР. Папа стоит с ножом рядом со свиной мордой.

ЛАЦИ. Мне досталась задница.

ШИМОН. Мне хвост.

ТОМИ. Я зажимаю голову свиньи между ног.

ДОДА. Свинья брыкается, хрюкает, щетина у нее грязная.

ЛАЦИ. Я представляю, как она вырывается, бьет меня ногами в грудь, я отлетаю на десять метров и стукаюсь о распорку рядом с котлом.

ДОДА. Я делаю вид, будто держу, но даже не дотрагиваюсь до свиньи.

ТОМИ. Папа наваливается с ножом.

ФЕСТЕР. Ужас, как визжит поросенок – прямо как младенец!

ЛАЦИ. Чувствую, как свинья содрогается, потом оседает.

ТОМИ. И падает прямо у меня между ног.

МАМА. Нож. С ножа капает кровь.

ТОМИ. Я смотрю на отца, он на меня, потом глубоко выдыхает и улыбается.

ШИМОН. Мама хватает меня за руку.

МАМА. Я беру Шимона за руку, и мы идем в дом, к Йоше.

ДОДА. Когда папа убил свинью, мама ушла в дом. Конечно, если бы ушел я или Лаци, папа бы наверняка запер нас на неделю, или есть бы не давали, или денег на проездной, пришлось бы по утрам пешком в школу ходить.

ЛАЦИ. Классно было щетину палить! Мы ее такой газовой горелкой жгли! Воняло жуть, но круто было смотреть, как она сворачивается, чернеет и наконец исчезает! И тогда я подумал: надо нам устроить мини-бойню! Только для тех, кто у нас на улице живет. Мы бы выращивали свиней, забивали их и продавали. Такое государство в государстве: МЯСНОЙ ГОРОДОК!

ДОДА. Вскоре свинья уже лежала голая, точно гигантская морщинистая кукла.

ФЕСТЕР. Не нравится мне, что Дода так странно себя ведет последнее время. Но недолго ей осталось. Пойду к ней и прямо в глаза скажу всю правду: я тебе нужна. Красивые девушки всегда ходят парой с какой-нибудь толстухой или уродиной, так мир устроен. Некрасивая следит, чтобы с красивой ничего плохого не случилось.

Садится на стул, раздвигая ноги как циркуль.

ДОДА. Все как во сне. Я сижу на стуле, раздвинув ноги как ножки циркуля. Хочу свести ноги, не получается. Хочу сдвинуться с места и не могу. Потом вдруг начинает болеть там, внизу. Что со мной происходит? Между ног болит все сильнее, ощущение такое, будто внутри переворачивается ржавая цепь. Одно звено повернулось – уже легче, потом второе, и я снова напрягаюсь.

Мама и Дода едут в автобусе.

ДОДА. Началось с того, что меня стало часто мутить. Я бледнела, меня тошнило и не хотелось жить.

МАМА. Поди сюда. Завтра в школу не пойдешь – утром поедем в больницу.

ДОДА. Мне шестнадцать лет, и я еду с мамой в автобусе.

МАМА. Мы с дочерью едем в автобусе. Поглядывая в окно, я все время думаю о сыне.

ДОДА. Я делаю вид, будто смотрю в окно, а сама тем временем гляжу на мамино отражение в стекле.

МАМА. Я думаю про обед, про Йошу – поел ли он как следует.

ДОДА. Она меня презирает, терпеть не может, знаю.

МАМА. Я поручила Фестер покормить брата и теперь боюсь, что она наверняка передержала обед на плите, пока разогревала.

ДОДА. Я смотрю на мамино лицо и думаю, как она постарела.

МАМА. Йоша не любит, когда слишком горячо.

ДОДА. Смотрю на мамино лицо и думаю, что она меня ревнует.

МАМА. Йоша любит, чтобы чуть теплое.

ДОДА. Смотрю на мамино лицо в автобусном окне и думаю, какая я молодая и красивая, вся жизнь передо мной, и тут вдруг начинаю ее жалеть. Хочу притянуть маму к себе и обнять.

МАМА. Чувствую, что Дода вдруг дернулась.

ДОДА. Мама смотрит на меня, и от ее взгляда я непроизвольно дергаю головой.

МАМА. Она никогда мне этого не простит.

ДОДА. Заметила, что я ее жалею – какая она уродливая и старая, думаю я.

МАМА. Она никогда не простит мне этот день, эту больницу и то, что я всему была свидетельницей.

ДОДА. Но она и правда старая. Глаза у нее старые и зубы, даже кожа между грудей старая.

МАМА. Буду лучше смотреть в окно, чтобы не заметила.

ДОДА. Буду лучше смотреть в окно, чтобы не заметила.

МАМА. Мы едем на автобусе домой из больницы, но я не в состоянии следить за тем, что видно за окном.

ДОДА. Я смотрю на поля через грязное автобусное окно и думаю, сдержит ли она свое обещание.

МАМА. Постоянно думаю, поспал ли сынок, поел ли, хорошо ли ему.

ДОДА. Если кто-нибудь когда-нибудь узнает, я умру.

МАМА. Скажем, что ты отравилась, хорошо?

ДОДА. У меня все болит, чувствую себя пустой, но все-таки довольной. Все позади. Я жива. Никто не узнает.

Поминки по свинье.

ДОДА. Придя в себя, я вижу, как свинья висит с раздвинутыми в форме буквы V ногами, похоже на циркуль, все вокруг смеются: испуг, вид крови, цыган-то пахать не привык, приговаривают. Только мама молчит, и я благодарна ей за это.

ТОМИ. А теперь будем рассекать!

ДОДА. Свинья висит на козлах, у папы нож: он вонзает его обеими руками в шею туши, наваливается всем телом и тянет вниз.

ФЕСТЕР. Кожа разъезжается с таким звуком, будто одежда рвется.

ЛАЦИ. Когда мы заканчиваем, плечо у меня ноет, я весь в крови, но испытываю неземной восторг. Получилось, мы это сделали, мы победили!

ЛАЦИ. Мы разбираем мясо на куски, потом папа и Томи относят их в погреб.

ФЕСТЕР. После того как папа с Томи спускаются в погреб, я начинаю думать о свинье: сначала было живое существо, а потом, когда все внутренности из нее вынули, она превратилось в чистое, розовое мясо. Если у человека все вынуть из живота, можно ли по-прежнему воспринимать его как человека или он тоже станет мясом и больше ничем? Поворачиваюсь к Доде, чтобы спросить, почему она ведет себя так странно. Сестра отталкивает меня, обзывает дурой и, бледнея, хватается рукой за живот.

ДОДА. С меня хватит, пойду в дом.

МАМА. Никуда вы не пойдете! Лаци, помоги мне вытащить мясорубку – кишки набивать! Дода, вы с Фестер начинайте мыть кишки!

ДОДА. Но мама!

МАМА. Я сказала, БЕГОМ!

ФЕСТЕР. Мамин голос прозвучал так резко – даже у соседей было слышно.

ДОДА. Я только на минутку хотела зайти! Ты же к своему драгоценному Йошке заходила, а он только и делает, что зависает там целый день и в телик гребаный пялится!

ЛАЦИ. А вот это не надо было.

ДОДА. По маминому лицу вижу, что не надо было этого говорить.

ФЕСТЕР. Мама бледнеет, поджимает губы, отчего рот вытягивается в ниточку, подходит к Доде.

ДОДА. Бьет меня.

ФЕСТЕР. Господи!

МАМА. Ты, малолетняя…

ФЕСТЕР. Голос у мамы, точно ветер.

ЛАЦИ…шлюшка?

ДОДА. В животе у меня пустота – ее словно затолкали туда.

ЛАЦИ. Мама хватает Доду за руку и притягивает к себе.

МАМА. Меня не интересует, кто и когда тебе брюхо набил! И сколько раз ты будешь выскабливаться, когда, по своему обыкновению, в очередной раз на весь мир наплюешь, но если ты еще раз, один-единственный раз скажешь что-нибудь дурное про моего больного сына, то от меня больше ни слова не услышишь, поняла?!

ФЕСТЕР. Господи! И еще раз: Господи!

ДОДА. Я бледнею.

ФЕСТЕР. Меня бросило в дрожь – но не от прозвучавшей угрозы, от того, что мама сказала до этого.

ЛАЦИ. Вся сцена кажется мне довольно театральной, хотя история с абортом меня несколько поразила. После случившегося мама поворачивается на сто восемьдесят градусов и уходит в дом.

ФЕСТЕР. Мама идет в дом, но в дверях останавливается.

МАМА. Плевать я хотела на все на это, ясно? Мне только одно нужно, чтобы сын мой поправился. Больше меня ничто не интересует, понимаете? Можете вы это понять своими жалкими мозгишками?!

Мама выходит. Дода начинает плакать.

ФЕСТЕР. Когда мама ушла, Дода заплакала, а я почувствовала: время пришло, больше откладывать нельзя. Подойду сейчас к Доде и спрошу, готова ли она вступить в группу «Дочери Иова».

Пауза.

ФЕСТЕР. Дода не отвечает. Надо набраться терпения. Дочери Иова. Да придут все страждущие. Лаци подхватывает меня под руку и тащит.

ЛАЦИ. Дочери Иова? И сколько в группе человек?

ФЕСТЕР. Один.

Дода начинает истерически хохотать.

ФЕСТЕР. И тут я поняла: я не Доду должна спасти, а весь мир. Сразу хочется отправиться в путь! В экспедицию на Северный полюс, протестовать против забоя тюленей на берегах Гренландии, приковать себя к подножию айсберга в бушующем море, отправиться куда угодно, туда, где я могу умереть во имя Земли, во имя людей, во имя добра! Но в итоге я плетусь обратно в дом, поскольку денег у меня ни на что нет.

Фестер выходит. Остаются Лаци и Дода. Дода обнимает Лаци.

ЛАЦИ. Она меня обнимает.

ДОДА. Выделим себе квартиру, как отдельная семья – брат и сестра, будем сами себя содержать, идет?

ЛАЦИ. И что я на это должен ответить? Мне шестнадцать, ей семнадцать, я не работать хочу, а мир менять.

ДОДА. Я буду готовить, стирать все, что нужно, только давай отсюда съедем, а?

ЛАЦИ. Если мы сейчас переедем и я начну работать, то превращусь в Томи.

ДОДА. Я прижимаю его к себе еще крепче.

ЛАЦИ. Слушай. Я стану богатым. Миллиардером. Зуб даю.

ДОДА. Знаю.

ЛАЦИ. Буду предпринимателем, ведь будущее за предпринимателями.

ДОДА. Знаю.

ЛАЦИ. Но для этого мне сейчас надо остаться дома, понимаешь?

ДОДА. Но до каких пор?

ЛАЦИ. Сколько потребуется. А тебе нужно иногда закрывать глаза.

ДОДА. Но почему?

ЛАЦИ. Потому что ты хочешь многого добиться. Или не хочешь?

ДОДА. Хочу.

ЛАЦИ. Или ты не хочешь стать художницей?

ДОДА. Хочу.

ЛАЦИ. Тогда надо обеспечить себе возможность развиваться. Или ты хочешь стать как Томи?

ДОДА. Ни за что!

ЛАЦИ. Видишь. Потому-то и надо иногда закрывать глаза, чтобы потом больше никогда не надо было это делать, понимаешь?

Входит Шимон.

ЛАЦИ. Всего год, а там и университет, всего год – и уедем отсюда! До тех пор я придумаю, чем заняться, найду денег, начну свой бизнес! Но не как папа. И если получится, а у меня получится, тогда и отселимся, окей?

ДОДА. Окей.

ЛАЦИ. Успокоилась?

ДОДА. Успокоилась.

ЛАЦИ. Обнимает меня.

ДОДА. Обнимаю его.

ЛАЦИ. На дворе девяносто седьмой год, и будущее – за предпринимателями, понимаешь?

ДОДА. Как приятно к нему прижаться.

ЛАЦИ. Папа поздно врубился. Поздно сел за баранку, поздно бросил это дело, поздно придумал, чем займется, а теперь вот обанкротился. Только вещает, мол, так будет и сяк будет, а потом ничего у него и не выходит.

ДОДА. Обнимаю Лаци и закрываю глаза.

ЛАЦИ. А у меня получится, я не буду таким как папа.

ДОДА. В этот момент я слышу голос Шимона.

ШИМОН. Папа спрашивает, промыли ли вы кишки.

ДОДА. Нет, не промыли!

ШИМОН. Ты чего кричишь?

ДОДА. Я не кричу!

ШИМОН. Кричишь и хочешь съехать.

ЛАЦИ. Не хочет она съехать.

ДОДА. А если и хочу? Почему Лаци сказал, что не хочу?

ШИМОН. Никуда ты не съедешь.

ДОДА. Еще не хватало, чтобы этот придурок мелкий нас шантажировал!

ШИМОН. Я не шантажирую, просто говорю. Мы одна семья, а семья – это единственное, на что ты можешь рассчитывать.

ДОДА. Совсем ему мозги промыли!

ЛАЦИ. Иди лучше сюда, поможешь промыть. Тащи шланг.

ШИМОН. Принесу, когда закончу.

ЛАЦИ и ДОДА. То есть как?!

ШИМОН. Сказал же, принесу, когда закончу.

ДОДА. Я тебя придушу!

ЛАЦИ. Плюнь ты на него, он же просто ребенок.

ШИМОН. Тысяча девятьсот девяносто семь минус тысяча девятьсот восемьдесят семь равно десять.

ЛАЦИ. Слушай сюда. Если сейчас помолчишь чуть-чуть, с завтрашнего дня каждый день буду с тобой играть, договорились?

ШИМОН. Во что?

ЛАЦИ. В горца. Крутая игра. Горец бессмертен, убить его можно, только если голову отрубить, но того, кто останется последним, даже так не убьешь.

ШИМОН. В терминатора лучше поиграем. Терминатор куда круче.

ЛАЦИ. Почему?

ШИМОН. Потому что он круче всех. Модель Т-1000. Жидкий металл, может форму менять. Миметический полипептид. Обновленная версия. Ничто его не берет. Ты его проткнешь, а он обратно сольется. Взорвешь – опять сольется. У него даже голова заново отрастает, если отрезать. Он привяжет к твоему горцу машину величиной с дом и бросит в Марианскую впадину, вот тогда действительно останется только один, но это будет не горец.

ДОДА. Ладно, я пойду.

ШИМОН. Если ты съедешь от нас, я сяду в ванну с кипятком, вскрою себе вены на запястьях и щиколотках, а потом напишу кровью на стене: Дода.

ДОДА. Мне насрать.

ШИМОН. Хорошо. Тогда раздобуду крысиный яд.

ДОДА. Еще лучше.

ШИМОН. И незаметно подсыплю тебе в еду. Когда-нибудь. Неожиданно.

ЛАЦИ. Тут во мне что-то срывается, и я начинаю его бить.

ШИМОН. Что-то шлепает мне по лицу, я чувствую, как падаю наземь. Тут же вскакиваю, но ощущение такое, будто это и не я вскочил.

ДОДА. Лаци ударил Шимона.

ЛАЦИ. Шимон упал, вскочил, но я уже набросился на него. Хочу оторвать ему голову, выдавить глаза, содрать эту мерзкую ухмылку вместе с лицом. Разодрать, порвать на мелкие кусочки, только чтобы не мог больше никогда говорить, двигаться, существовать!

ШИМОН. Сначала больно, потом нет. Сворачиваюсь в клубок, как гусеница, и жду, когда он устанет.

ЛАЦИ. Рука натыкается на что-то твердое. Чувствую, как будто в кулаке укололо, слышу треск и только потом начинает болеть рука.

ШИМОН. Что-то трещит, в голове изнутри будто вспыхивают искры, все становится белым.

ЛАЦИ. Я останавливаюсь, тяжело дыша.

ДОДА. Грязный, весь в крови Лаци стоит над лежащим без движения Шимоном.

ШИМОН. Я не двигаюсь.

ДОДА. Смотрит на меня.

ЛАЦИ. И что теперь?

ДОДА. Я остаюсь.