Выше речь шла о важных, но все же не главных факторах, определяющих социальную и политическую пассивность населения России в конце XX века. На поведение народных масс влияют не только экономические мотивы, но цели и ценности, идеалы и идеологии, относящиеся к другим уровням общественного сознания. Однако именно в этой сфере национально-государственных, этических и этнических, социально-политических или культурно-цивилизационных целей и ценностей в России в 1990-е годы наблюдался явный дефицит. Ради чего народ России должен был подниматься на протест, на борьбу?

Разрушение Советского Союза и КПСС было связано с крушением тех примитивных форм коммунистической идеологии или идеологии «развитого социализма», которая насаждалась в нашем сознании и с помощью гигантского идеологического аппарата КПСС, и с помощью весьма могущественных карательных органов, но которая все больше и больше противоречила реальной действительности и реальным условиям жизни страны и народа. Однако распад советских идеологических конструкций, который стал результатом их массированной критики в короткую эпоху гласности, не сопровождался появлением каких-либо новых национальных или социально-политических идей, способных воодушевить народ на какие-то активные действия. Для республик Прибалтики и Закавказья и для значительной части населения Украины главной идеей стала в 1990–1991 годах идея национального и государственного суверенитета.

Эта идея слабо воспринималась в это время в Казахстане и в республиках Средней Азии, а также в Белоруссии. Но она не могла поднять народные массы в Российской Федерации. От чего и от кого должна была отделиться и получить независимость Россия? В чем должен был проявляться ее суверенитет? Чему должен был радоваться народ Российской Федерации, от которого отделились теперь братские ему народы Украины, Белоруссии или Казахстана? Никого не могли воодушевить тогда непонятные нашему народу идеи либерализма, ибо «воздух свободы» пришел к нам вместе с падением уровня жизни и резким ростом всех видов и форм преступности.

В отличие от Прибалтики и Закавказья в России не только в годы горбачевской перестройки, но и в последние несколько столетий, не возникало ни условий, ни нужды в каком-либо национально-освободительном движении. Также и в советские десятилетия не существовало сколько-нибудь заметного недовольства в сознании самой русской нации. Было много причин и факторов, которые ослабляли в самой русской нации чувство национальной идентичности. Тот дефицит специфически русской национальной идеи и окрашенной в русские тона исторической перспективы, по поводу которого высказывали сожаления или даже яростное негодование наиболее радикальные из русских националистов, этот дефицит русского духа («там русский дух, там Русью пахнет») образовался не в последние двадцать лет.

Русской национальной идее было трудно развиваться как в многонациональной Российской империи, так и в Советском Союзе с его пятнадцатью союзными республиками и очень привлекательной идеологией дружбы народов. Этот дефицит националистических настроений в русской народной массе, а тем более в российской интеллигенции, очень помогал в 1990-е годы демократам прозападного толка, как он помогал в первые годы советской власти большевикам-интернационалистам. Отсюда проистекал и недостаток ярких национальных лидеров, на вакантное место которых претендовали в 1990-е годы политики типа Жириновского, Лимонова, Баркашова, Николая Лысенко, а то и Руслана Хасбулатова. Невозможно было изменить эту ситуацию, искусственно раздув национальную активность или выдумав новую национальную идею.

Но речь шла в 1990-е годы не только о слабом развитии национальных или национально-государственных ценностей и идеологий. Мы наблюдали в эти же годы отсутствие согласия в глубинных слоях народа и элиты по поводу других базовых ценностей и ориентиров. В 1990-е годы в стране шел не процесс духовного возрождения и подъема нации и народа, а прямо противоположный ему процесс духовной дезориентации народа и его разочарования в своих лидерах. За быстрым крушением в 1987–1991 годах коммунистических мифов в последующие пять-шесть лет происходило не менее быстрое крушение разного рода антикоммунистических и либерально-демократических мифов и концепций.

Разрушив свою прежнюю советскую идентичность, российский народ не смог найти новую ясную идентичность, и это мешало развитию общества на всех направлениях – от экономической деятельности новых собственников и государства до формирования оппозиционных партий и групп, а также независимых общественных организаций. Надо было сначала определить, в какой стране мы живем и к каким целям стремимся. «Построение нормального цивилизованного общества», о котором говорил Борис Ельцин, – это не цель, ибо понимание «нормальности» и «цивилизованности» у разных и очень больших групп и слоев российского общества было разным. «Современное российское общество, – писал еще в середине 1993 года доктор философских наук Борис Капустин, – переживает глубокий кризис ценностей. Он порожден не самим по себе крахом господствующей ранее идеологии, не конкуренцией множества имеющих ныне хождение идеологем, а разрушением того поля смыслообразования, в котором все эти идеологемы могли бы стать чем-то большим, чем умственными упражнениями изолированных групп. Кризис ценностей не всегда и не автоматически ведет к политическому параличу… Но в ситуациях институционального слома и распада сферы представлений о высших целях, о социально возможном кризис ценностей грозит разложением самой ткани общественной жизни. Революции становились исторически продуктивными лишь тогда, когда их предварял сдвиг в общественном сознании, заключавшийся именно в перестройке поля смыслообразования. Современное развитие России, если его можно интерпретировать как антитоталитарный процесс, такого предварительного условия не имело. Институциональный слом тоталитаризма происходит одновременно с распадом поля смыслообразования, судорожными неплодотворными попытками, с одной стороны, найти новые точки опоры в дооктябрьских пластах российской истории или в западном опыте, а с другой – и как реакция на это – в реставрировании утопии “красного порядка”. Прагматический, выморочный характер усилий в обоих направлениях слишком очевиден, чтобы связывать с ними возможность восстановления или обновления поля смыслообразования в российском обществе»[649].

Это был близкий к истине, не очень обнадеживающий, но и не совсем безнадежный диагноз. В 1993 году Борису Капустину казалось, что тот глубокий кризис ценностей, который переживало российское общество, можно будет преодолеть на пути социал-либерализма, а не заимствованного на Западе монетаристского «экономизированного» либерализма. К концу 1996 году эти надежды у Капустина и близких ему философов и социологов сильно уменьшились. «Тоталитарное сознание, – констатировали они в новой статье, – в самом деле разложилось. Но его заместило не ответственное демократическое сознание, действующее в рамках взаимных социальных обязательств и памятующее о праве и морали, об общенациональных интересах, а катастрофически безответственное сознание, готовящее нас к состоянию “войны всех против всех”»[650].

Не во всем можно было согласиться с авторами этого заключения, или вывода. Этот диагноз был слишком пессимистичным. В 1990-е годы не были полностью утрачены народом России ни ценности советской эпохи, ни ценности досоветской России. Они сильно потускнели и обветшали, но не исчезли вовсе из народного сознания и из сознания значительной части верхов общества и государства. Именно это обстоятельство и удерживало страну, общество и государство, а также Вооруженные силы России от полного распада. Однако невозможно и недостаточно было бы просто укрепить или реставрировать эти идеи и идеалы, обычаи и традиции, ибо в их прежней совокупности, в любом их сочетании и «наборе», оставшемся нам от прежних столетий и десятилетий, не имелось тех ценностей современного демократического общества, без которых Россия не могла уже успешно развиваться в XXI веке. Соборность, терпение, отзывчивость и вера были не менее важны для России на рубеже веков, чем уважение к правам человека и к достоинству личности, а стремление к социальной справедливости и свободе надо было соединить теперь с уважением к собственности, включая и частную собственность. Покорность судьбе, стойкость в нужде, психология выживания, которые культивировались в России и во времена крепостничества, и в сталинские десятилетия, необходимо было как-то заместить разумной активностью и верой в собственные силы, не исключающей и права на протест.

Мировоззрение граждан России в 1990-е годы менялось, но эти глубинные процессы происходили слишком медленно и стихийно, сочетаясь с тем распадом самой ткани общественной жизни, о котором писал Борис Капустин. Тот тяжелый и глубокий кризис ценностей, который переживала Россия в конце XX века, мог привести к краху страны и нации, и в истории примеров такого краха имелось немало. Но было немало примеров и того, как сильный народ переживал и преодолевал еще более тяжелые кризисы. Однако на конец 1990-х годов общественное сознание в России было расколото и процессы деморализации шли быстрее, чем процессы сплочения нации вокруг каких-либо новых или старых идей и лидеров. В такой ситуации какое-либо массовое и сознательное протестное социально-политическое движение просто не могло возникнуть.