На протяжении многих десятилетий мы планировали и подводили итоги развития страны по пятилеткам. Самой успешной по большинству показателей была, вероятно, 8-я пятилетка 1966–1970 годов. Самой неуспешной была, несомненно, 12-я пятилетка 1986–1990 годов. Еще в 1987–1989 годах в кабинетах Госплана велась активная работа по составлению плана 13-й пятилетки. Из-за крупных экономических неудач 1989–1990 годов эта работа не была завершена. Поэтому ни XXVIII съезд КПСС, ни Верховный Совет СССР не обсуждали и не принимали никаких директив по новому пятилетнему плану. Была утверждена лишь краткая программа по выходу страны из кризиса, которую также не удалось выполнить. Распад Советского Союза положил конец всей прежней традиции пятилетних планов. И тем не менее, оценивая состояние экономики Российской Федерации в 90-е годы или составляя временные экономические программы, большая часть экономистов принимала за исходные данные показатели 1990 года, то есть последнего года 12-й пятилетки. Сохранилась и традиция оценки общих итогов развития или упадка страны по пятилеткам. Поэтому в конце 1995 года и в начале 1996 года в нашей печати появилось много материалов с анализом экономических итогов 1991–1995 годов. Эти итоги подводили как сторонники правительства, так и оппозиция.

Было бы неверным утверждать, что все итоги «13-й пятилетки» были негативными. Бесспорным достижением 1993–1995 годов стала ликвидация товарного дефицита. Рынок был насыщен, а временами перенасыщен потребительскими товарами, и рост цен в их реальном выражении существенно замедлился уже в 1994–1995 годах. Быстро росли сфера и доля услуг в валовом внутреннем продукте. Особенно заметно росла сфера торговых услуг. Миллионы людей, потерявших работу на производстве или в научных учреждениях, нашли применение своим силам в торговле, в том числе и в таких малоцивилизованных ее формах, как «челночная» торговля. Повсюду появлялись не только торговые палатки и мини-магазины, но и громадные вещевые рынки и ярмарки. Падение реальных доходов населения в 1994–1995 годах замедлилось. У российских граждан расширились возможности для дополнительных заработков и проявления инициативы. Сократилась к концу «пятилетки» и инфляция, что привело к некоторому росту сбережений и укреплению авторитета рубля. От рублей по-прежнему старались избавиться, но не так поспешно, как в 1992–1993 годах. Некоторые банки Польши, Финляндии, Австрии, даже Германии стали обменивать рубли на валюту своих стран. Сформировалась в основном система финансовых институтов и других элементов рыночной инфраструктуры; коммерческих банков, товарных бирж, рынок ценных бумаг и государственных облигаций, валютный рынок, система страховых компаний, пенсионных и других фондов, арбитража, нотариата, гражданской адвокатуры и т. п. Экономисты видели признаки выздоровления страны также в том, что предложение в стране почти повсеместно превышало спрос. Авторы-рыночники считали это обстоятельство самой фундаментальной основой здоровой экономики. Однако в России, где сокращалось как производство, так и товарооборот, это обстоятельство свидетельствовало главным образом о растущем обнищании населения. К 1995 году сложились относительно объективные соотношения внутренних товарных цен, выраженных в рублях и в долларах. Для владельцев валюты жизнь в России перестала казаться сверхдешевой, прекратилось и экспортное ограбление страны. Частично был восстановлен авторитет Сберегательного банка. С большими трудностями, но все же развивались некоторые здоровые формы частного предпринимательства. Летом и осенью 1994 года многим экономистам казалось, что спад уже завершается. Госкомстат отмечал прекращение спада в цветной металлургии, в производстве электроэнергии, даже в ряде отраслей машиностроения. В химической и нефтехимической промышленности фиксировался небольшой подъем. Улучшилась и работа транспорта. Однако во всех этих отраслях не наблюдалось роста капиталовложений. Оборудование не обновлялось и почти не ремонтировалось. Речь шла, таким образом, о работе на износ, и число тяжелых аварий увеличивалось. Положительное сальдо внешней торговли составляло в 1994 году 15 миллиардов долларов. Однако значительная часть этой выручки шла на обслуживание иностранного долга или оставалась на западных валютных счетах российских бизнесменов.

Остаток шел на содержание государственных учреждений, а не в экономику. Оценки общего состояния российской экономики к концу 1994 года был различны. Многие отечественные и зарубежные экономисты повторяли выражение И. Шумпетера о происходящем в стране процессе бурного «созидательного разрушения». Гораздо чаще говорилось просто о «крахе» или «катастрофе». Экономический советник парламентской фракции британских лейбористов Дж. Росс писал, что «Россия пережила крупнейший за всю свою историю промышленный крах, фактически это самый глубокий крах промышленной экономики в мирное время, когда-либо случавшийся в мире»[551]. Черномырдин был осторожен в своих оценках. Он говорил, что «граждане страны сполна ощутили на себе все негативные стороны слома старой экономики, но мало почувствовали то положительное, что несет с собой экономика новая». Он обещал, однако, что именно 1995 год станет наиболее ответственным в «повороте к новой нормальной жизни в условиях рынка»[552]. Начавшаяся в декабре 1994 года война в Чечне, которую президент Ельцин и его министры рассчитывали завершить в течение нескольких дней и которая принимала все более затяжной, кровавый и безнадежный характер, стала одним из факторов, которые опрокинули все оптимистические прогнозы на 1995 год.

С самого начала 1995 года экономисты и наблюдатели следили за развитием многих процессов в экономике страны не только по месяцам, но и по неделям, даже по дням, фиксируя и оценивая среднесуточное производство, ежедневный уровень цен и курсы валют. Значительный рост наблюдался в некоторых отраслях военного производства; в Чечне не жалели снарядов и бомб, а новые гранатометы нередко попадали в отряды чеченских боевиков раньше, чем в подразделения федеральных войск. Существенно возросло строительство разного рода домов и коттеджей в пригородных зонах для богатых. В живописных районах ближнего Подмосковья появились тысячи красивых домов, а то и небольших дворцов-замков, построенных по индивидуальным проектам. Большинство строительных бригад было укомплектовано рабочими из Украины, Белоруссии и других стран СНГ. Естественно, возрос спрос на пиломатериалы, кирпич, краску, кровельное железо, инструменты, стекло. Крупные строительные проекты осуществлялись в некоторых городах, особенно в Москве. Продолжала расти внешняя торговля, увеличивался как экспорт, так и импорт.

Но все это не свидетельствовало о начале общего подъема экономики. В первом квартале года спад производства составил 4,4 процента, во втором – 3 процента. Наибольшее падение наблюдалось в швейной промышленности и в производстве товаров длительного пользования. В третьем квартале промышленное производство в России практически не уменьшалось, составляя 98,99 и 102 процента от уровня апреля. Однако урожай зерновых в стране оказался существенно ниже среднегодового, соответственно снизилось и поголовье скота. Продолжался рост цен; к концу сентября общий уровень цен на потребительские товары увеличился в два раза, тогда как пенсии и другие социальные выплаты возросли на 50–70 процентов, Число людей, материальное положение которых социологи определяли словами «бедность» или «нищета», увеличилось. Увеличивалась и безработица, продолжалось сокращение в стране рождаемости и средней продолжительности жизни. Увеличилось и число пессимистических оценок. Лидер Промышленной партии Владимир Щербаков заявлял: «Мы имеем дело не со стабилизацией экономики, а с ее стагнацией. Экономика опустилась до критической точки. Если раньше падение валового продукта было вызвано в основном структурными факторами, включая резкое сокращение продукции ВПК и тяжелой промышленности, то сейчас падение замедлилось потому, что падать уже больше некуда, – наша экономика зависла на грани краха производства. Дальше – только необратимое разрушение технологий и оборудования»[553].

Некоторые из экономистов предсказывали на осень 1995 года новый крупный спад экономической активности. Его удалось избежать. Ухудшение продолжалось, но все же не так быстро, как в 1992-м или 1994 году. Было очевидно, однако, что 1995 год не стал годом ни «великого», ни малого перелома. Что касается общих результатов пятилетия 1991–1995 годов, то они вызывали у большинства экономистов тревогу. Итоги «13-й пятилетки» подводились во многих экономических изданиях и в экономических и аналитических центрах. Я приведу ниже лишь некоторые цифры и данные, используя часть, имеющихся у меня источников[554]. Валовой внутренний продукт России уменьшился за пятилетие более чем в 2 раза и составлял в 1995 году всего 42–45 процентов от уровня 1990 года. Это было очень близко к той «красной черте» или к тому пороговому значению, за которым, по расчетам академика Геннадия Осипова, может начаться необратимый распад народного хозяйства. До 43–46 процентов уменьшилось в стране промышленное производство. Сельскохозяйственное производство уменьшилось в 1995 году до 64–65 процентов от уровня 1990 года. Капиталовложения в экономику упали до 28–30 процентов за тот же период. Крупных провалов не было только в ряде сырьевых отраслей и в сфере первичной переработки, ориентирующихся на страны Запада. Так, например, мало уменьшилось производство в газовой отрасли. Но в это же время добыча нефти, угля и выплавка стали уменьшились на 40 процентов. В то же время производство металлорежущих станков уменьшилось в 5 раз. Производство грузовых автомобилей составило в 1995 году 39 процентов от уровня 1990 года, тракторов – только 10 процентов, а комбайнов – 6,7 процента. Химических волокон Россия произвела 33 процента от уровня 1990 года, холодильников – 47 процентов, стиральных машин – 25 процентов, цветных телевизоров – 15 процентов, магнитофонов – 10 процентов. Производство тканей составило 21 процент от уровня 1990 года, а обуви – только 14 процентов. На грани фактической ликвидации оказались многие отечественные высокотехнологические производства. Были разрушены важнейшие центры фундаментальных и прикладных научных исследований, в угрожающих темпах продолжалась «утечка мозгов». За пять лет были подведены к грани распада существовавшая в стране система самообеспечения продовольствием и весь сложившийся уклад сельской жизни. Уровень продовольственной зависимости России от импорта продуктов питания достиг 50 процентов, тогда как «красная черта» допустимого импорта составляла 30 процентов. Ассигнования на науку составляли в 1995 году всего 0,32 процента от ВВП, что было в 6 раз ниже порогового значения.

При общем трудном положении во всей стране и некоторых островках относительного благополучия, например в Москве, в ряде крупных городов и в обширных регионах возникли настоящие зоны бедствия. Бедствовали почти все северные регионы. Не могла сводить концы с концами Воркута. Тяжелое положение сложилось в Приморье и в Кузбассе. В зону бедствия превратилась Ивановская область с ее текстильными предприятиями. У России не имелось валюты, чтобы покупать нужное число хлопка в Узбекистане. В это же время в города России хлынул поток дешевых текстильных товаров из Китая, Турции, Кореи и Вьетнама. В числе бедствующих оказались все ранее секретные и полусекретные научные города – «атомграды». Безработица в России достигла к концу 1995 года 9 процентов трудоспособного населения страны. По данным думского Комитета по труду и заработной плате, в конце 1995 года 40 процентов населения России, или 60 миллионов человек, имели доход ниже прожиточного минимума, а еще 50 миллионов человек с трудом сводили концы с концами. В это же время 60 процентов всех доходов приходилось на долю 10 процентов населения. Отношение доходов 10 процентов наиболее богатых и 10 процентов наиболее бедных составляло 15:1, тогда как пороговым значением социологи считали соотношение 10:1. Аналогичные данные, свидетельствующие о настоящем крахе российской экономики, можно приводить на многих страницах.

Пытаясь объяснить неудачи тринадцатой «капиталистической» пятилетки, Егор Гайдар упорно твердил о «слишком тяжелом наследии социализма». Мы не должны говорить, убеждал он своих читателей, о тяжелых плодах реформы. Следует говорить о тяжелых социальных издержках банкротства социалистической системы. Реформы начались, согласно Гайдару, на руинах экономики, когда коммунисты разбазарили и разворовали все, что можно было разбазарить и разворовать. Реформаторам не удалось поэтому хоть как-то стабилизировать и выправить положение и спасти страну и народ от разрухи и голода[555]. Эти рассуждения Гайдара, как я думаю, не нуждаются в опровержении. Их решительно отвергали не только сторонники коммунистической и националистической оппозиции, но и такой влиятельный сторонник рыночных реформ, как Григорий Явлинский.

Другое объяснение состояло в том, что так называемые реформаторы сознательно поставили перед собой цель разрушить экономику и социальные завоевания СССР и России и успешно реализовали эту тайную цель. Как утверждала экономист Г. Ракитская, «внимательный анализ действительных замыслов и фактических действий правящих реформаторов показывает, что обнищание народа, гиперинфляция, развал производства, рост скрытой и открытой безработицы вовсе не досадные сопутствующие явления, не результат чьей-то некомпетентности, а методы, при помощи которых новая власть решает фактические (а не декларированные) цели проводимых ею реформ. Методы эти вполне адекватны стратегическим задачам государственной социально-экономической политики, которая осуществляется с 1992 года. Президент и правительство весьма успешно достаточно быстро и компетентно выполняют программу Международного валютного фонда, которая предусматривает значительное разрушение российской экономики, превращение России в страну колониального типа с уровнем жизни большинства населения гораздо ниже, чем прежде, с массовой безработицей, с неконкурентоспособной промышленностью, в источник исключительно дешевой рабочей силы и дешевого сырья для стран “первого мира”. Об успешности решения подлинных задач “шоковых” реформ свидетельствуют факты, динамика основных показателей, сложившиеся тенденции (курсив мой. – Р. М.)»[556].

Нетрудно опровергнуть примитивные объяснения Егора Гайдара. Но я не могу согласиться и с Г. Ракитской. Она объясняет тяжелые результаты «реформ» Гайдара – Ельцина – Черномырдина примерно так же, как противники Горбачева объясняли неудачу его перестройки точным следованием указаниям западных финансовых кругов и политических противников России. Я не могу полностью исключить наличие умысла в действиях части «реформаторов». Слишком часто правительство не особенно старалось остановить упадок многих отраслей народного хозяйства даже тогда, когда это было возможно сделать. Слишком часто Гайдар, Чубайс или А. Шохин говорили о необходимости довести социалистическую экономику страны «до точки невозврата». И все же главной причиной неудач «первой капиталистической пятилетки» являются, на мой взгляд, сочетание некомпетентности и волюнтаризма власть имущих, их неспособность предвидеть результаты своих решений и действий, их торопливость и прожектерство. Сочетание этих причин привело в свое время к провалу ленинской попытки «красногвардейской атаки на капитализм», сталинской коллективизации и хрущевских реформ. То же самое произошло и с реформами 1991–1995 годов, которые даже Ельцин назвал недавно неудачной «кавалерийской атакой на социализм».