Стремление найти какую-то единую для всех стран, для всех времен и для разных условий «правильную» модель социализма было хотя и понятным, но ошибочным побуждением. Это стремление превращало естественную и необходимую полемику между социалистами разных взглядов в жестокую борьбу на уничтожение, как это и происходило в Советском Союзе. Но так же как нельзя найти самую «правильную» модель социализма, так невозможно найти «единственно верное» определение достоинств и недостатков разных форм собственности, и в первую очередь частной собственности. В любом справедливом, рациональном и разумном обществе, к которому мы стремимся, должно существовать разумное сочетание всех форм собственности. Само понятие общественной справедливости меняется с развитием общества, и это не может не менять и наших представлений о тех или иных видах собственности.

Среди социалистов начала XIX века преобладало убеждение в том, что главной причиной общественных пороков, угнетений и бедности является общественное неравенство, связанное с частной собственностью на землю и капитал. Не может быть справедливым общество, где каждый думает только о своей личной выгоде, но не о благе общества, где «коллективные интересы подчинены частным интересам меньшинства» богатых и знатных людей, где все покупается и продается.

«Что за общество, – восклицал Ш. Фурье, – где каждый желает зла другому и всюду личный интерес становится выше общественного. Юрист желает раздоров в богатых семьях. Врач желает согражданам лихорадок и простуд. Военный желает доброй войны, где гибель товарищей обеспечит ему новые чины. Священник заинтересован в погребениях по тысяче франков каждое. Хлебный торговец жаждет доброго голода, который утроил бы цену на хлеб. Архитектор, каменщик и плотник желают пожара, который поглотил бы сотню домов и оживил бы их ремесло. Таким образом, цивилизация представляет собой нелепый механизм, в котором каждая часть выступает против целого»[191].

Томас Мор говорил, что частная собственность – это обман, кража, что она ведет к неравенству, нищете и насилию, что в мире частной собственности труженик бедствует, а жизнь бездельников протекает среди блеска и роскоши, и они проводят ее в праздности и в бесполезных занятиях. И для такого гнева было немало оснований. Конечно, у социалистов было всегда немало оппонентов, и их доводы звучали также весьма убедительно. Еще Джон Локк (1632–1704) утверждал, что все главные достижения европейской цивилизации связаны с собственностью, что собственник гораздо упорнее в труде, чем человек, не имеющий собственности, что собственник свободнее и в мыслях, и в поступках, ибо он экономически независим. Поэтому ущемлять собственность – это то же самое, что ущемлять свободу личности. Люди не равны по силе, активности, по уму и предприимчивости, и они должны состязаться в труде, а это невозможно, если они не могут пользоваться плодами своего труда и плодами поля, орошенного их потом. Этот спор не имеет решения, и крайние точки зрения в нем были всегда ошибочны.

Марксизм признавал историческую прогрессивность буржуазии и буржуазной частной собственности, в том числе и на средства производства, когда речь идет об отдельных орудиях труда, ткацком станке или ветряной мельнице. Но когда возникает система машин, когда из-за централизации капиталов образуется масса производительных сил, возникает и противоречие между общественным характером труда и частным характером присвоения. В этом случае частная собственность становится тормозом развития производительных сил общества и должна быть упразднена, ибо она ведет к анархии и отдает во власть случая условия жизни и труда сотен и тысяч людей. Хотя наиболее радикальные требования «Коммунистического манифеста» об уничтожении частной собственности и были позднее существенно смягчены, ни Маркс, ни Энгельс никогда не отказывались от убеждения, что социализм и частная собственность на средства производства несовместимы. В последние годы своей жизни Энгельс не раз говорил об этом правиле четко. «Совершенно ясно, – писал Энгельс Э. Бернштейну, – что благодаря этому (достижениям производства. – Р. М.) производительные силы настолько возрастут, что управление ими будет все более и более не под силу буржуазии»[192]. Только общественная, коллективная собственность на средства производства позволит ликвидировать разорительную концепцию и анархию производства. Общество сможет вести свои дела по разумному плану, в котором будет предусмотрен порядок, чтобы каждый труженик мог бы работать по своим способностям и получать по труду.

Российские социал-демократы переняли общие взгляды марксизма на собственность, не вдаваясь в детали. В самом начале XX века для России проблемы буржуазной собственности не казались особенно актуальными. На повестке дня стояли тогда проблемы буржуазно-демократической революции. Речь шла об уничтожении в стране всех остатков феодализма, о ликвидации сословных привилегий, неравенства наций, об уничтожении самодержавия. Самой главной революционной мерой в отношениях собственности должна была стать национализация всех земельных угодий и ликвидация помещичьего землевладения. Когда в апреле 1917 года Ленин призвал большевиков к социалистической революции, заявив, что этап буржуазной революции в России уже завершился, он следовал своей концепции непрерывной революции и ставил задачу перехода власти в руки пролетариата. Именно власти, но не собственности. По планам и схемам Ленина пролетариат, взяв в лице большевиков власть в России, последовательно и решительно доведет до конца все главные задачи буржуазно-демократической резолюции, он должен будет взять в свои руки «командные высоты» в экономике – банки и монополии, крупные синдикаты, железные дороги, связь и пр. Дальнейшее продвижение вперед будет происходить по мере созревания условий, а также повышения сознательности, зрелости и силы самого пролетариата.

План Ленина для условий России 1917 года был вполне реальным и в рамках марксистских концепций вполне разумным. Ни о какой ликвидации всей частной собственности в стране и всех буржуазно-капиталистических отношений в стране речи тогда не было. Но уже через год – осенью 1918 года вся экономика России лежала в руинах. Была национализирована вся промышленность – и крупная, и средняя, и мелкая. Земля была отобрана не только у помещиков и других крупных собственников, но и у богатых крестьян. В стране была введена продразверстка. Не только торговля хлебом, но и всякая другая торговля была запрещена. Денежная система была разрушена, а вместо нее власти пытались ввести систему прямого продуктообмена. Это была система, или режим военного коммунизма, который не мог существовать долго и начал рушиться уже осенью 1920 года под ударами крестьянских восстаний, а затем и волнений среди рабочих и в Красной Армии.

Новая экономическая политика вывела Советскую Россию из кризиса. Права частной собственности были восстановлены и даже защищены законом, но в очень узких пределах. Но уже это привело к быстрому росту сельскохозяйственного производства, мелкой и средней промышленности, ремесел, внешней и внутренней торговли, к укреплению рубля. Советский Союз мог бы развиваться на основе политики НЭПа и дальше, и это был путь, сходный в принципе с тем путем, по которому в последние 25 лет идет Китайская Народная Республика. Но Сталин перевел стрелки на другой путь. Двигаться по этому новому пути можно было только в условиях авторитарной, а затем и тоталитарной диктатуры.

В самом начале 30-х годов частная собственность в СССР была снова отменена и запрещена, богатое крестьянство было снова ликвидировано «как класс», в городах были ликвидированы нэпманы, и все их предприятия перешли в руки государства или закрылись. В идеологии возобладали самые примитивные представления о социализме, при которых главным критерием «социалистичности» было не благосостояние населения, не высокий уровень производительности труда, не свободы и права граждан страны, а увеличение доли государственной собственности в экономике страны. При этом Сталин мог опираться и на многие выступления и высказывания Ленина времен 1917–1920 гг. Разве не Ленин призывал тогда к беспощадной борьбе с кулачеством и к максимальной централизации в экономике, при которой, по мнению Ленина, все граждане страны были бы рабочими и служащими одной грандиозной фабрики. С учетом доли государственной собственности Сталин еще в 1933 году объявил, что в СССР уже построен экономический фундамент социалистической общества. Через три года – в 1936 году Сталин заявил, что социализм в СССР в основном построен и что нам осталось решить лишь «более легкую задачу» – возвести социалистические надстройки. Еще через три года – в 1939 году Сталин возвестил миру, что социалистическое общество в СССР построено полностью. Всякого рода сомнения в этом могли стоить оппонентам Сталина не только свободы, но и жизни.

Известно, что Конституция и законы СССР признавали существование в нашей стране только государственной, или общенародной собственности, колхозно-кооперативной собственности и собственности профсоюзных и иных общественных организаций, а также личной собственности граждан, основанной на их трудовых доходах. Первые три вида собственности считались социалистической собственностью, и государство намеренно проводило политику сближения государственной и колхозно-кооперативной собственности. Советские публицисты и теоретики с удовлетворением констатировали, что в СССР полностью вытеснены даже все остатки несоциалистических укладов, включая мелкотоварное производство и разного рода смешанные типы собственности. Не было в стране и никаких предприятий, принадлежащих зарубежному капиталу. Такая «социалистическая чистота» в отношениях собственности в СССР проистекала не из реальных нужд общества, а из догматических представлений о социализме, которые противоречили требованиям максимально свободного развития производительных сил общества и даже простому здравому смыслу. Всеобщее внедрение в экономику страны единой, неделимой и неприкосновенной государственной социалистической собственности не устраняло присущее капитализму противоречие между производительными силами и производственными отношениями. Оно лишь переворачивало его другой стороной, ибо присущее современной экономике многообразие методов и форм производства требует и многообразия форм собственности. И это новое противоречие между производственными отношениями и производительными силами лишь обострялось с развитием научно-технической революции. Рано или поздно это противоречие должно было разрушить сталинскую систему административно-командного управления экономикой.

Такой убежденный теоретик, приверженец концепции «развитого социализма», как Ричард Косолапов, убежден, что народу России еще придется «извиняться перед Лениным и Сталиным» за отход от их учения и их рекомендаций. «Главной причиной поражения социалистического почина в нашей стране, – писал Р. И. Косолапов, – является игнорирование наукой и практикой прекрасного плехановско-ленинского тезиса о том, что социализм означает переход всех средств и предметов производства в общественную собственность, устранение товарного производства и замену его новой системой производственных отношений, при которой ведущим стимулом экономической деятельности является удовлетворение здоровых человеческих потребностей, а не прибыль. Социализм погубили бесконечно вязкие компромиссы с товарным и товарно-капиталистическим производством и порождаемыми ими элементами. Сидение на двух стульях никогда не относилось к удобным занятиям, но именно к нему нас десятилетиями вынуждали ленивые и подкупные экономисты академической школы, находившие поддержку у недалеких и жуликоватых хозяйственников»[193]. Примитивность и неубедительность подобных объяснений и обвинений очевидна. Отдельному человеку, конечно же, удобнее сидеть на одном, а не на двух стульях. Но громадное и сложное здание современной экономики не могло долго держаться на одной или на двух опорах, оно требовало для устойчивого функционирования значительно большего числа крепких опор в виде множественных видов и форм собственности.

Социалистические концепции XIX века, включая марксизм, развивались в условиях критики со стороны многих других идеологических и экономических концепций. Все теоретики либерализма, защищая частную собственность, свободное предпринимательство и конкуренцию на открытом для всех рынке, стремились при этом доказать, что именно общественная собственность не может быть более эффективной, чем частная, что равенство граждан уничтожит инициативу, что конкуренция – это не тормоз, а двигатель прогресса. В самом начале XX века эта борьба социалистических и либеральных идей только усилилась.

Один из наиболее крупных немецких либералов-экономистов начала ХХ века Людвиг фон Мизес признавал справедливость и неизбежность появления социализма как идейного течения, но полностью отрицал осуществимость любых социалистических проектов. «Надо признать величие социализма, – писал он, – но победить его». Разобрав в своей книге «Общественное хозяйство. Исследования социализма», первое издание которой вышло в свет в 1922 году, множество доводов в пользу социализма, Людвиг фон Мизес делал весьма категорический вывод: «Доказав, что хозяйственный расчет невозможен в социалистическом обществе, мы доказали невозможность социализма. Все аргументы в пользу социализма за последнее столетие, выдвинутые в тысячах статей и выступлений, вся кровь, пролитая сторонниками социализма, не в силах сделать социализм реализуемым»[194]. Однако вопреки этому выводу социализм был реализован в самых разных формах в XX веке. Опыт двадцатого столетия показал ошибочность всех упрощенных представлений, принадлежащих как сторонникам, так и противникам как социализма, так и капитализма. Мир капитализма не рухнул даже после двух мировых войн, фашистских диктатур и крушения колониальной системы. К удивлению многих политиков, ученых и прорицателей, именно Западный капиталистический мир вместе с «большими и малыми тиграми» капиталистического Востока стал в последние 50 лет ареной двух научно-технических революций. Именно здесь был достигнут наиболее высокий уровень развития производительных сил и производительности труда. Ослабив влияние анархии и кризисов производства, этот «первый мир» сумел создать новую технику и технологию, новые экономические системы и транснациональные кампании, новые системы связи и информации, новые потребности и новое качество жизни, новый уровень образования и квалификации рабочих и служащих, новые формы бизнеса и культуры, то есть фактически новое общество, о котором мало кто мог даже подумать в XIX веке. Это общество, которое очень трудно назвать справедливым, но которое даже его критики с оттенком не только осуждения, но и зависти называют «богатым».

Но и социализм отнюдь не потерпел поражения в ХХ веке, как это торопятся объявить его противники после распада СССР и крушения власти КПСС. Социализм с его основными ценностями глубоко и основательно вошел в жизнь и повседневную реальность большинства стран мира – и не только на Востоке, но и на Западе. Система коллективных договоров между предпринимателями и профсоюзами, программы «народного капитализма» и социального партнерства, участия в прибылях, теория и практика «человеческих отношений» и кружков по улучшению производства, пособия по безработице и пенсионные системы, оплачиваемые отпуска и семи-, а то и шестичасовой рабочий день, равная заработная плата для женщин, высокие тарифные ставки и систематическое повышение заработной платы, стипендии учащимся и доступность высшего образования для всех слоев населения, – все это не мистификация, а реальные уступки капиталистического мира идеям, движениям и требованиям профсоюзного и рабочего движения, социал-демократических и коммунистических партий. В свое время, говоря о желательности более «спокойного» перехода от капитализма к социализму, Маркс как-то сказал, что было бы лучше всего «откупиться от всей этой банды». Но также и капиталистический мир, оказавшись перед реальной угрозой краха, вынужден был «откупиться» от социализма, частично приняв его программы и требования.

Впрочем, даже и там, где нет влиятельных социал-демократических и коммунистических партий, как, например, в США, государство должно было пойти ради спасения экономической системы на осуществление множества социально ориентированных программ, а также ввести более жесткие формы государственного регулирования бизнеса. Значительное увеличение налогов, антимонопольное законодательство, особенно строгое именно в Соединенных Штатах, огромные налоги на наследство – все это помогает не только содержанию постоянно растущего государственного аппарата или сохранению конкуренции, но и существенному перераспределению сверхдоходов. Значительное повышение производительности труда и квалификации работников само по себе требует и повышения оплаты труда. Стоимость оборудования и материалов, которые приходятся на одного работника, громадные убытки от возможных аварий и сбоев на производстве настолько велики, что слишком большая экономия на заработной плате может оказаться просто невыгодной для нанимателя. Из всех рыночных экономик развитых западных стран экономика США, несомненно, является наиболее рыночной, наиболее капиталистической. Однако и здесь роль государства и профсоюзов очень велика. Чтобы победить на выборах в условиях американской демократии, политики США должны заботиться о социально слабых слоях населения. В последовательно демократической системе, а США считают свою страну обществом демократии и плюрализма, сдвиг в сторону социал-демократической политики неизбежен. И хотя в США нет сильной социал-демократической партии, наиболее ортодоксальные из американских либеральных экономистов и монетаристов давно уже стали говорить об Америке как о социалистической стране.

Едва ли не самый авторитетный западный монетарист и либерально-консервативный экономист профессор Чикагского университета Милтон Фридман заявлял, обращаясь к своим последователям в новой России: «Я говорю: не берите Соединенные Штаты как модель для подражания. Не берите Швецию как модель для себя. Такого рода страны превращаются в социалистические. США сегодня становится социалистической страной». Этот призыв содержался в большом интервью М. Фридмана, опубликованном у нас в стране под заголовком «Социалистическая Америка не пример для подражания»[195]. Некоторые из политических обозревателей считают, что многие из элементов социал-демократической идеологии взяла в свою программу демократическая партия США еще во времена Франклина Рузвельта. Неслучайно таким активным деятелям Фабианского движения в Англии, как, например, писатель Герберт Уэллс, казалось, что Ф. Рузвельт начал строить в США социалистическую систему. Отдельные элементы социал-демократической программы можно найти сегодня и у американских республиканцев – без этого их успехи на всеобщих выборах были бы гораздо скромнее.

Призыв монетаристов отказаться от всех главных форм государственного регулирования хозяйственных процессов неосуществим не только в силу имманентно присущей западной капиталистической экономике неустойчивости, но и ввиду новых масштабов этой экономики. Известно, что марксизм всегда считал одним из главных противоречий капиталистического общества, ведущим его к гибели, не только противоречие между трудом и капталом, но и противоречие между общественным характером современного Марксу машинного производства и частным характером присвоения при капитализме. Капитализм пока еще не погиб, хотя общественный характер труда в капиталистических странах возрос многократно. Здесь функционируют сотни транснациональных кампаний, работа которых оказывает заметное влияние на всю мировую экономику и на жизнь всего человечества. Совершенно новые отношения возникли между хозяйственными системами и природой, ресурсы которой, как оказалось, далеко не безграничны. В новых условиях противоречие между общественным характером производства и частным характером присвоения стало опасным для населения самих капиталистических стран и всего земного шара. Естественно, что государство вынуждено сегодня регулировать работу самых крупных или самых опасных для природы или здоровья людей промышленных предприятий или транспортных систем. Я уже не говорю о контроле за производством оружия массового уничтожения. Этот контроль начинает принимать даже надгосударственный характер. Существенно влияет на западное производство и контроль со стороны разнообразных обществ потребителей, муниципальных органов и многочисленных общественных организаций (партии зеленых, общества по охране среды обитания, противники атомных электростанций и т. п.).

Как государственного регулирования, так и долгосрочного планирования требует производство многих современных машин и сооружений. Создание новых поколений самолетов и кораблей всех типов, ракетных систем, электростанций, даже легковых автомашин не может осуществляться без самого серьезного планирования и без участия государства. В таких масштабных производствах само представление о собственности меняется. Владельцам электростанций, обеспечивающих Нью-Йорк и Сан-Франциско электроэнергией, приходится думать не только о максимальной прибыли. Не так уж свободны в своих решениях и владельцы гигантских торговых сетей, внедрившихся в экономику десятков стран.

В марксистской теории общественно-экономических формаций обычно отмечалось ранее, что социалистическая или коммунистическая формация не может постепенно возникать в недрах капитализма, подобно тому, как капиталистическая формация возникала в течение столетий в недрах феодализма. Однако в свете экономического прогресса и экономических реальностей ХХ века, о которых я кратко говорил выше, это утверждение, несомненно, нуждается в пересмотре. Очень многие факты свидетельствуют о том, что социалистические отношения, несмотря ни на что, начинают «прорастать» через капиталистические отношения. В кругах самых серьезных западных экономистов никто этого и не отрицает. Здесь давно уже писали и продолжают писать и говорить о «социализации» экономики в постиндустриальном обществе и даже разделяют эту социализацию на несколько этапов. Один из этапов этой социализации в США начался с времен Великой депрессии 1929–1933 годов и завершился в 1970-е годы. Другой происходил позже в связи с новой революцией в производительных силах, которая невозможна без самого широкого развитии образования и культуры – в том числе и среди рабочих и служащих. Исследования показывают, что в наиболее крупных странах Запада почти половина населения получала в конце XX века свои первичные доходы или значительную часть их от государства: либо за счет занятости в общественном секторе, либо благодаря выплатам пенсий и пособий из фондов социального страхования. В последние десятилетия XX века сфера социальных услуг в Западной Европе, в США и Японии по масштабам и по быстроте расширения обогнала на многих направлениях социальные системы Советского Союза. Такие фигуры, как воспитатель детского сада, школьный учитель, служащий органов социального вспомоществования, оказались более авторитетными и материально обеспеченными, чем в СССР, не говоря уже о новой России. При таком взгляде на мир поражение социализма в СССР является не более чем эпизодом в общей картине развития и прогресса мировой экономики, эпизодом, значение которого нельзя ни преуменьшать, ни преувеличивать. Ушла в прошлое одна из начальных и незрелых форм социализма. На смену ей идет более развитая форма смешанного общества, В этой новой системе смешанного общества должны быть сохранены и те сектора и предприятия советского народного хозяйства, которые показали не меньшую, а нередко большую эффективность, чем аналогичные предприятия в западных странах. В очень многих случаях, где требовалось быстрое решение крупных экономических и научно-технических проблем, а также централизованное руководство и массированное использование громадных материальных и людских ресурсов, советское народное хозяйство справлялось с поставленными задачами обычно не хуже, чем капиталистическое хозяйство. Это можно видеть не только по ракетно-космической промышленности и общему функционированию космических программ или программ военного строительства. СССР достиг высокого уровня эффективности в области электроэнергетических систем, трубопроводного транспорта, железных дорог, геологоразведки, в ряде областей металлургии и тяжелого машиностроения. Советский Союз располагал лучшей в мире системой высшего технического образования. Этот перечень можно продолжить.

Только практика является в конечном счете критерием истины. Поэтому реальная практика общественных и экономических процессов ХХ века не может не изменить многие из наших прежних представлений о природе социализма и социалистической собственности. Это хорошо понимают наиболее вдумчивые из российских социологов и политологов.

Размышляя о последствиях десятилетия 1985–1995 гг., Юрий Красин писал: «С нынешним кризисом уходит в прошлое исчерпавший себя социализм, который был идеологическим слепком классического индустриализма с его отличительными особенностями: материалоемкими и трудоемкими технологиями, четко очерченными границами форм собственности, противостоянием труда и капитала, классовым антагонизмом, доминированием партийно-политических структур. Между тем другому обществу, идущему на смену классическому индустриализму (чаще всего его именуют «постиндустриальным», присущи иные измерения: гибкие технологии, индустрия знаний и информации, размытость отношений собственности и классовых различий, изменение функций государства, новые социальные субъекты и непартийные движения, политическая культура консенсуса. Общественные отношения испытывают влияние новых потребностей, чрезвычайно многообразных, не сводимых к экономическим интересам, а часто и вообще к какому-либо общему знаменателю. Эти кардинальные изменения затрагивают принципы методологии оценки и решения всех общественных проблем, причем не в каких-то частностях, а в самом существе. Должны быть ревизованы как исторически ограниченные многие, казалось бы, основополагающие понятия: классовая борьба, насилие, гегемония пролетариата и т. п.»[196].

Я уже писал выше, что понятие «социализм» может быть связано и с совокупностью научно-теоретических концепций, и с общественно-политическим движением, и с социально-экономическим строем общества. Думаю, что надо различать и разделять также понятия «социализма» и «социалистической собственности». Общество может быть последовательно социалистическим и при наличии в нем многих форм собственности – и не только индивидуальной, коллективной и государственной, как об этом говорилось в статье 10 Конституции СССР, но и частной собственности. Этот вопрос должен решаться не на уровне отвлеченных общих принципов, а с учетом общественной целесообразности. Интересы и потребности общества – вот критерий, на основе которого только и могут подлинные социалисты вмешиваться в отношения собственности. Нельзя сохранять частную собственность там, где она начинает противоречить общественным интересам, объявляя ее на веки веков священной и неприкосновенной. Но нелепо проводить обобществление и национализацию только ради абстрактных принципов, а не ради более высокой производительности и более эффективного удовлетворения потребностей населения страны. Также нелепо, конечно, проводить приватизацию и разгосударствление эффективно работающих предприятий с коллективной или общественной собственностью.

Нет необходимости доказывать значение и ценность частной собственности как стимула. Чувство хозяина, или собственника, – это важный мотив для деятельности, особенно на уровне мелкого и среднего производства. Бороться с крайностями и с паразитическими формами присвоения, которые порождает система частной собственности, можно и нужно, но не путем ее полного запрещения. Паразитические формы присвоения и угнетения возникают и при полном господстве государственной собственности. Еще Ш. Фурье писал: «Инстинкт собственности – это самый могучий из известных нам рычагов для усиления жизнедеятельности цивилизованных народов. Можно без преувеличения сказать, что производительность труда собственника вдвое выше по сравнению с трудом раба или наемного рабочего. <…> Следовало бы поэтому для разрешения основной проблемы политической экономии превратить всех наемных работников в собственников, заинтересованных в производстве»[197]. Роберт Оуэн также не предлагал проводить обобществление британских текстильных предприятий. Начиная свои социальные эксперименты, он ставил своей целью «открыть способы, посредством которых можно было бы улучшить условия жизни бедных и рабочих классов с пользой для предпринимателей»[198]. Есть своя правда у богатых крестьян или фермеров, наживших это богатство главным образом своим и своей семьи немалым трудом. Есть своя правда у мелкого предпринимателя, но также и у крупного бизнесмена, организовавшего и развернувшего крупное собственное дело. Но есть своя правда и у пролетария, у наемного рабочего, у старого и больного человека. Задача социалистов не решать задачи одного сословия за счет уничтожения другого, а гармонизировать и систему производства, и систему распределения доходов от этого производства.

В 70-е годы несколько партийных теоретиков, включая Ричарда Косолапова и Анатолия Бутенко, спорили о том, кто из них первым выдвинул и обосновал концепцию «развитого» и «реального» социализма, которую потом не раз использовал в своих официальных докладах Леонид Брежнев. Но в 1990-е годы А. Бутенко, в отличие от Р. Косолапова, существенно изменил свой взгляд на социализм. «Жизнь показала, – писал А. Бутенко в 1996 году, – что жить без частной собственности, без капиталистов – это еще не значит жить при социализме! Учитывая именно этот главный негативный урок семидесятилетних попыток построить социализм посредством полного уничтожения частной собственности и обобществления всех средств производства, можно и нужно дать иную трактовку, иную характеристику самого социализма. В чем ее суть? Как можно сегодня в свете обретенного опыта и знаний определить социалистическое общество? Каков критерий социалистичности? Следует со всей решительностью подчеркнуть, что в современном видении социализма принципиально изменяется сам критерий социалистичности, а вместе с ним и общее понимание социализма: взамен прежнего критерия, исходившего из типа собственности, выдвигается новый критерий – интересы человека труда: не то общество ближе к социализму, в котором выше процент обобществленных средств производства, а то, где лучше живется людям труда!»[199] Решительно пересмотрел А. Бутенко и свое прежнее отношение к разным видам собственности. «Жизнь показала, – замечал он в той же статье, – что невозможно обеспечить прогресс и подчинить его интересам всех граждан, невозможно при прежнем игнорировании индивидуально-частного интереса, без учета того, что именно частная собственность – не враг, а постоянный демиург экономического развития, который может и должен быть использован в поступательном развитии каждой страны»[200].

Предложения о реабилитации частной собственности для мелкого производства, для сферы услуг и торговли звучали и много лет назад, еще во времена Н. С. Хрущева. Было очевидно, что ни парикмахерские, ни мелкие мастерские по ремонту часов, мебели, обуви, ни ателье по пошиву женской и мужской одежды не начинают работать лучше, если их передают в собственность государства, создавая громадные тресты и комбинаты бытовых услуг, подчиненные в свою очередь Министерству коммунального хозяйства и Министерству местной промышленности. В такой псевдосоциалистической системе сфера услуг работала хуже и становилась более дорогой для населения. При этом сами работники сферы услуг получали, как правило, очень низкую зарплату, так надо было еще содержать за их счет армию чиновников из разного рода банно-прачечных трестов, трестов общественного питания и сапожного дела. Такая же ситуация возникала и в сфере торговли, где проводилась национализация даже всех мелких лавочек и газетных киосков.

Мы называли «последовательно социалистическим» Н-ский тракторный завод, на котором не только организации рабочих и служащих не имели почти никаких прав, но где даже права дирекции были крайне урезаны. Только на уровне Правительства и ЦК КПСС могли решаться вопросы штатов и заработной платы, продолжительности рабочего дня цены на тракторы и другие изделия завода, строительства новых цехов и т. п. Объемы производства Н-ского завода определял, как известно, Госплан СССР, снабжение Госснаб СССР, продажей тракторов ведали Министерство торговли и Министерство внешней торговли СССР. Заработная плата рабочих была существенно ниже, чем оплата труда на аналогичных предприятиях Запада, очень низкой была и оплата труда инженерно-технического персонала и администрации. Большая часть прибыли предприятия, то есть прибавочной стоимости, расходовалась на военные нужды страны, на содержание громадного аппарата высших чиновников и их привилегий. Невысоким было и общее качество продукции. С другой стороны, наши экономисты и политики называли «безусловно капиталистическим» французский тракторный завод Х-ской акционерной кампании, акции которой были распределены между многими тысячами собственников. Профсоюзы и рабочие организации этого завода совместно с администрацией определяли режим труда и заработную плату работников. Все основные вопросы деятельности предприятия решались на уровне администрации и собрания акционеров. Заработная плата рабочих и служащих была здесь достаточно высокая, как и производительность труда. Качество продукции удовлетворяло мировым стандартам. Завод платил налоги государству и местным органам, однако большую часть прибыли выплачивали в качестве дохода по акциям, а также на разного рода социальные нужды и на развитие производства. Конечно, это только схема, но и из нее видна неубедительность многих наших прежних критериев социалистичности и капиталистичности. Почему моряк, кочегар или повар на итальянском или финском лайнере должен считать себя человеком подневольным и эксплуатируемым, а моряк, кочегар или повар на советском туристическом лайнере должен был считать себя свободным тружеником социалистического предприятия, если оплата труда на советском лайнере была в два или три раза ниже, а режим дня и регламент более напряженным? К тому же права советских моряков в зарубежных портах были крайне ограниченными. Всем было известно, что основной доход многие из советских моряков получали от продажи в СССР купленных в западных портах дефицитных в нашей стране товаров. Нельзя использовать критерии социалистичности или капиталистичности вне конкретных ситуаций, независимо от соответствия общественным условиям и интересам, а также независимо от уровня жизни, от прав и обязанностей работников и администрации. Владелец небольшой текстильной фабрики в Нью-Йорке или владелец ресторана в Лондоне, нанимающий за мизерную плату бесправных иммигрантов, не думающий об их жилище и пенсиях, об их отдыхе и болезнях, не позволяющий им объединяться в профсоюзы и т. п., действует в духе капиталиста XIX века. Однако владелец другой фабрики или ресторана, нанимающий своих работников по договору, гарантирующий им достаточно высокую оплату труда, соблюдающий все формы и принципы социального обеспечения, признающий права профсоюзов и т. п., уже не является хозяином и капиталистом в прежнем смысле слова, так как признает и использует на практике многие из признанных форм и методов социалистического хозяйствования.

Различного рода догмы относительно частной и социалистической собственности уже давно мешали развитию экономики в Советском Союзе и реальному улучшению жизни людей. Примеры такого «экономического догматизма» можно приводить сотнями. Известно, что после коллективизации 1929–1955 гг. крестьянам и жителям небольших городов и городских окраин запрещалось иметь лошадей, которые, считались «средством производства». В результате пришла в упадок большая и важная для России отрасль – коневодство. Жители южных станиц и сел не могли приобрести для себя лошадь даже тогда, когда многие из них имели легковые машины – в 40 и 60 лошадиных сил. Колхозы не имели права иметь в собственности тракторы и все другие сельскохозяйственные машины. Таким правом до 1957 года располагали только машинно-тракторные станции (МТС). Отдельные граждане не имели права до конца 80-х годов приобретать в собственность грузовые машины. Нелепые запреты распространялись не только на средства производства. К 1988 году в районах ближнего Подмосковья имелось около 35 тысяч пустующих и разрушающихся жилых домов. Хозяева этих домов или их наследники не могли продать дома москвичам, так как закон запрещал горожанам иметь два или три жилых помещения. Загородный дом был привилегией для немногих. Нельзя было продавать пустующие дома жителям других областей и республик, так как они не имели права на прописку в Подмосковье. Эти дома были проданы москвичам только в 1988–1990 гг. Однако земельные участки перешли к новым владельцам лишь на правах аренды, то есть без права возводить на них капитальные строения или высаживать плодовые деревья. Излишки овощей или ягод по договору об аренде нужно было сдавать соседнему совхозу или колхозу. Только в 1992–1995 гг. миллионы приусадебных участков разного типа перешли в частную собственность к их владельцам и пользователям, что, разумеется, намного улучшило их использование.

К сожалению, только сейчас, после многих мучительных поисков и провалов, мы начали понимать, что частная инициатива и частная собственность во многих случаях являются очень полезным, а в некоторых случаях и незаменимым для общества институтом. Но все, что полезно для общества, не может противоречить принципам социализма. Понимание этого не превращает социалистов в либералов. Наш новый социализм предполагает разумное сотрудничество и конкуренцию предприятий всех видов и форм собственности. Социалистическое общество не только в начальных или переходных фазах, но и в своих развитых формах должно оставаться обществом со смешанной экономикой, то есть многоукладным.

Особого рассмотрения требует вопрос об интеллектуальной собственности в условиях общества современного типа, в котором духовное производство, или производство интеллектуальных и духовных ценностей становится одной из наиболее важных отраслей производства. Ясно, что вопрос о различных формах интеллектуальной собственности не может решаться по тем же законам и правилам, что и вопрос о собственности на землю, машины или недвижимость. В сфере культуры и духовного производства рождаются такие формы собственности, которые не подходят под определение общественной или частной собственности, но составляют национальное достояние или достояние всего человечества.

Какие-то новые формы собственности рождаются в процессе быстро развившейся в последние 15 лет компьютерной революции и в ходе распространения интернета. В ряде случаев именно частная собственность становилась тормозом в развитии информационной инфраструктуры. Многие из социологов не без основания утверждали еще десять лет назад, что социальные последствия информационной революции будут не менее значительными, чем социальные последствия промышленной революции XIX века и научно-технической революции 60—70-х годов XX века. Как писал в 1996 году российский исследователь Ю. Затуливетер, – наступает эпоха «открытого информационного общества, в котором свобода каждого человека будет измеряться равным для всех правом хранить, передавать-получать и преобразовывать информацию единого информационного пространства… Техническая возможность доставки любой информации в любое место придает антагонизму частной и общественных форм собственности новое наполнение. На таком фоне частная собственность уже не может претендовать на роль главного бастиона свободы личности. Предвидеть направление перемен нетрудно. Врожденная бездефицитность «бесплодной информации», ее главенствующая роль в информационно зависимом обществе приведет к установлению бесспорных социальных преимуществ общественных форм собственности на информацию, с чего и начнется отмирание частных форм собственности. Возможно, именно компьютерный мир готовится сделать исторически необратимый шаг к ускользающему до сей поры социализму»[201].

Мир меняется быстро, но он меняется не столько в сторону нового понимания либерализма, как утверждал Ф. Фукуяма, сколько в сторону нового понимания социализма.