После того как Гриша узнал, что его забирают из приюта, впал в кручину, если можно так сказать о маленьком мальчике. Стал слезно умолять послушницу Варвару не отдавать его чужому человеку, как только увидит ее, сразу же в плач. Но что могла сделать обычная послушница – ничего! Тоже переживала, однажды даже обратилась с просьбой к настоятельнице, та только развела руками, мол, мальчика оставить в обители невозможно. Но это была еще малая беда, Гриша стал Варваре сниться каждую ночь, приходил к ней сначала в белом сверкающем ангельском хитоне, ясноликий, и ходил, не касаясь земли, а потом, в том же сне, тускнел лицом, хитон его серел, а сам мальчик на глазах старел и опускался на землю. При этом Гриша грозился, что если послушница ему не поможет, то случатся великие беды и с ним, и с ней, и с Таробеевским монастырем. Не надо говорить, как тогдашние люди относились к всевозможным предсказаниям, приметам и в первую голову к снам. Пошла Варвара к игуменье во второй раз, и услышала ровно то же, что и в первый, – нельзя мальчика оставить, мирской закон велит отдать. Тогда и решила послушница, раз мальчика оставить нельзя, значит, и она здесь не останется, пойдет вслед за Гришей и, может быть, где-нибудь, улучив момент, поможет ему освободиться от чужого человека.

Варвара чуть было не упустила из виду Набобова. Потому как у того имелась своя коляска, ему нужно было только взять мальчика, узелок с нехитрыми сиротскими пожитками, сесть в пролетку и быть таковым. Но Бог милостив, сжалился над Варварой. В коляске Набобова случилась поломка – и не пустячная, которую можно было вмиг исправить, а такая, что понадобился мастер каретных дел – каретник, пришлось его привезти из города. Заклинило шкворень, а на нем держались передние колеса и благодаря ему же могли поворачивать. Коляску разобрали, сам шкворень вынули и унесли в ближайшую кузницу, чтобы перековать. На починку понадобилось два полных дня. За это время Варвара смогла выпытать маршрут у сонного и медленного кучера, служившего уже несколько лет у Набобова.

– Ну, поначалу в Татаяр… – мямлил и тянул слова Харитон. Был кучер, надо заметить, не словоохотливый, и потому Варваре пришлось допытываться.

– А потом? – лезла в душу к Харитону послушница.

– А потом, – кучер задумался, – а никто не знает, даже сам хозяин, а уж мне-то откуда знать.

Кучер, может быть, действительно ничего не знал, но, чтобы проверить наверняка, Варвара решила использовать радикальное средство: настойку на девяносто девяти травах, которую изготавливала сестра келарша. Рецепт держался в секрете, в крепком дубовом буфете на замке. Да если говорить честно, то никто его никогда не видел, рецепт этот. Келарша все делала по памяти. Да и было ли в этой настойке девяносто девять трав, оставалось загадкой. Кто их, эти травы, считал? Сами сестры настойку не пили – возбранялось уставом, но монастырь активно ею торговал. Девяносто девять – это число ангела, упоминание библейского числа должно было помогать торговле. И помогало. А что? Где написано: «нельзя торговать»? В храме да, а чуть поодаль – можно. Келарша, бывало, хвасталась, что настойка эта от всех болезней лечит, какую ни возьми, даже водянку. И помимо прочего способна извлекать из людей правду. Даже самый молчун и скрытник, если опрокинет стаканчик-другой, начинает так болтать, что только слушай. Потому как в настойке есть специальная развязай-трава, она и вытягивает правду. Вот к этому средству и решила прибегнуть Варвара. Выпросила у сестры келарши косушку настойки и отправилась на конюшню к кучеру Харитону.

Харитон вылакал косушку прям из горлышка и сделал это как-то не обрадованно, точно Варвара должна была ему ее принести и вручить. Выпил, утер влажный рот рукавом, пустую емкость отбросил в сторону и мутно уставился на послушницу. Они сидели на лавке у загона, он с одной стороны, она с другой, и молчали. Чего ждал Харитон – непонятно, а послушница ожидала, когда настойка начнет тянуть из кучера правду. Но время шло, а настойка не действовала. Пришлось Варваре снова бежать к келарше и снова упрашивать. Келарша дала еще одну косушку. Харитон выпил и ее. Пустую бросил в тот же угол, куда и первую. Зевнул.

– Еще принесешь? – спросил хмуро.

– Нет! – ответила послушница, она продолжала надеяться на чудесные свойства настойки. Но, видать, очень глубоко, где-то под требухой, лежала эта правда, не смогла настойка туда проникнуть. Кучер еще раз зевнул, встал с лавки, которая чуть было не опрокинулась, потому как Варвара сидела на самом краю, едва успела за жерди ухватиться. Харитон потоптался, поднимая пыль большими юфтевыми сапогами, сделал несколько шагов и упал на лежавшие у стены мешки с овсом. Тут же захрапел.

– Вот тебе и раз! – тихо проговорила послушница.

Не получилось ничего выведать, укрепилась Варвара в том, что нужно идти в побег. Узнала, когда Набобов будет выезжать после починки, – а это было раннее утро, – собрала перед этим пожитки, вышла на околицу, туда, где дорога делала крутой поворот, и спряталась в кустах. Когда коляска возле поворота приостановилась, послушница выбралась и забралась на запятки. Так и добралась до Татаяра. А там услыхала, как Набобов с кем-то говорил и расспрашивал, как бы ему найти какую-нибудь бабу, чтобы еду готовила да за мальцом приглядывала. Вот и напросилась. Да, по правде говоря, и напрашиваться особо не пришлось: к кому «ловкий человек» ни обращался, все поначалу соглашались, а потом узнавали, что придется ездить по округе, и отказывались. Варвара воспользовалась моментом, Набобов даже рад был. Кучер Харитон смотрел на нее так же, как в конюшне: в глазах никакого узнавания, только густой туман. Мальчик обрадовался, но Варвара сделала ему знак молчать, и он все понял. Сообразительный был.

Так Скобликова попала в услужение к Набобову и так узнала, чем он занимался и для чего ему понадобился мальчик Гриша. Демид из газет узнал, что там-то и там-то живет чудесный мальчик, и сразу смекнул, что мальчик золотой. И не в каком-то поэтическом смысле, а в самом прямом, звонко-металлическом. Если дело правильно учинить, то на этом мальчике можно хорошо заработать. Набобов был выжигой, все решил в короткий срок: где нужно подмазал, где нужно подкрутил, где добрым словом, а где и добрым подношением – стал опекуном. У нас такие дела могут годами тянуться, но если знать, куда идти и с кем говорить, а главное, как и что при этом держать в руках, то все можно в считаные дни обстряпать. Набобов был человеком хоть и не старым, но уже опытным и бывалым, знал, что для столиц мальчик еще не созрел, надо начинать с провинции, да поближе к тому месту, где впервые заговорили о чудесном мальчике. Поехали они с Гришей и с бывшей послушницей Варварой по малым городам да по большим деревням, пошла у них не жизнь, а чудо расчудесное, такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

И все по прейскуранту.

Скажем, писала в своей тетради Варвара, просто на мальчика глянуть, на ангела во плоти, – это пятак, а если голос его благостный услышать – то уже гривенник, а если с наложением рук на больное место – то рубль серебром и никак не меньше. Правда, Набобов шел и навстречу, видит, что человек страждущий, очень хочет, но в кармане у него только полтинник, ну что же – полтинник так полтинник. После этого молва пошла, что люди добрые, к неимущим снисхождение имеют.

Так несколько лет и колесили. Про чудесного мальчика прознала вся Россия. В газетах писать стали о таких чудесах, что только в Евангелии и прочтешь. В одной газетке даже сообщили, что мальчик Гриша мертвого воскресил. Купец какой-то гильдии помер, и еще не старый, жить бы да жить, вся родня, все домашние в мраке, к тризне готовятся, слезами горючими обливаются. А тут Набобов с Гришей. А что, решили родственники, хуже, поди, уже не будет, пусть мальчик войдет. Зашел Гриша в светелку, туда, где под образами на смертном одре купец лежал, взял мертвеца за большой палец на ноге, дернул и сказал: «Вставай!» И купец, к удивлению всех, встал. Такого, как сообщает Варвара, не было, но в газете почему-то написали. Да еще в подробностях, с описанием дивного, неземного, почти что фаворского света, который исходил от мальчика и слепил собравшихся точно солнце, и якобы светелку заполнило чудное благоухание. И еще, писала газета, висящие на стенах прокопченные иконы посветлели и замироточили. И вот после этой статейки Демид понял: пришло время. Хотя, задумывалась Варвара, может быть, он сам эту статейку и сочинил, а потом подсунул кому надо да приплатил.

Сначала они подались в Первопрестольную, а уж затем в столицу. Но перед тем как уехать, Набобов рассчитал Варвару, решил, что там ему эта провинциальная баба не понадобится. Варвара все приняла как неизбежное, она к этому давно готовилась. Уйти ушла, но продолжала следовать за Демидом и мальчиком. Набобову на глаза не показывалась, а вот с мальчиком виделась в разных укромных местах, гостинцы ему приносила. Расспрашивала, учила, как надо себя вести в том или ином положении, ну и прикидывала, конечно, что будет дальше. В столицах у Набобова дела пошли совсем расчудесно, деньги потекли рекой. Однако богатые люди, а в столицах их много, несли не только деньги, а и золото и каменья драгоценные. Потому как распустил Набобов слух, что ассигнации – это, конечно же, хорошо, но вот от золота и от каменьев самоцветных исцеляющая сила у мальчика-ангела удваивается.

Мальчик к тому времени портиться стал, волосы тускнеть и сереть начали, но не беда, принялись подкрашивать, так даже лучше, ярче и свежее. А выпрямляться стали, так зачем люди умные завивку придумали?

Но всему приходит конец. Конец пришел и блестящему предприятию. Мальчик рос, дурнел, пошли прыщи на щеках, крупные, нарывчатые, отцвело, пожухло льняное поле в глазах, а здесь уже что сделаешь? Ничего! Решил Демид свернуть все…

А мальчик?

А что мальчик, пусть идет себе куда-нибудь. Так Набобов ему и сказал, что, мол, все, настало время нам с тобой расстаться. Погуляли, хватит. Вот тебе сто рублей, для начала хватит, а дальше сам думай. Мальчик, да уж и не мальчик – подросток, не истерил, не плакал, все принял спокойно. Взял дрожащей рукой сто рублей, собрал вещи и тихо ушел. Набобов был этому несказанно рад. Он-то ожидал слез, просьб, стенаний, а этого ничего не было. Мальчик вроде бы даже обрадовался, но тщательно это скрывал. Почему? Да потому что бывшая послушница Варвара все это предвидела и научила мальчика, как быть и что делать.

И через время, когда мальчика уж и след простыл, выяснилось, почему Гриша не упрашивал Демида оставить его у себя. Вместе с мальчиком пропала мошна[14], которую Набобов все эти годы с упоением набивал. «Ловкий человек» Демид поначалу был в бешенстве, даже хотел все бросить да бежать мальчика искать, но где уж его найдешь? Обхитрил он Демида, ох обхитрил. И ведь никогда не подумаешь, такой тихий, такой скромный, глаз поднять не мог, стеснялся! А про то, что на свете существует такая радость как деньги, вообще не знал. На поверку вышло – знал, понимал их истинную силу, тайно, не поднимая глаз, следил за своим «благодетелем», а время пришло, выгреб все из тайника и был таков.

И прознала еще Варвара, служа у Набобова, что имеет он, помимо прочего, еще один незаконный заработок – скупает приисковое золото и самоцветы. Внесла в свою тетрадь всех тех, кто ему это все приносил. А вдруг понадобится? И понадобилось. А на самого Набобова, после того как прогнал он Гришу, написала в полицию донос. Мол, там-то и там-то проживает такой человек и занимается тем-то и тем-то. Взяли «ловкого человека» с поличным, так и попал он на каторгу. А Варвара спустя время сама принялась, благо все концы были у нее в руках, приисковое золото да каменья скупать.