– Тут у нас, годе так это в… – матушка Ирина, приложив сухой узловатый палец к губам, задумалась, быстро-быстро заморгала, – годе в семьдесят втором, а может, и раньше, это надо в архивах губернской комиссии глядеть, случился мор с ругательным названием холера. Но мор был небольшой, захватил несколько деревень в Благовском уезде. Деревни эти были малочисленны и стояли на отшибе, потому как селились там, может, кержаки, люди старого устава, а может, и вовсе какие-нибудь крамольники, этого не знаю. И одна из деревень называлась Шивцево…

– Григорий Шивцев, – проговорил начальник сыскной.

– Верно! – кивнула игуменья. – Ты, стало быть, знаешь про него? И чего тогда это я тут распинаюсь?

– Нет-нет, я ничего не знаю, – поспешил с объяснением Фома Фомич. – Просто это имя упоминается в завещании, которое оставила Скобликова…

– А она оставила завещание? Стало быть, что, преставилась, сердечная? – настоятельница села прямо, перекрестилась малым крестом, черканув перед лицом щепотью сверху вниз и слева направо. – Так вроде и не старая еще, сколько ей там годков-то…

– Убили ее! – сказал тихо начальник сыскной.

– Батюшки-светы, вот не подумала бы! И за что же это ее, и кто ее? – настоятельница еще раз перекрестилась.

– Пока это нам неизвестно, ищем, вот поэтому-то я к вам и обратился. Расскажите все, что знаете.

– Да расскажу, расскажу, – настоятельница, пораженная таким известием, смотрела куда-то мимо начальника сыскной. – Только ты не перебивай меня, чтобы я не сбилась.

– Хорошо, хорошо! – заверил ее начальник сыскной.

– Деревню Шивцево и еще несколько соседних деревень выкосило подчистую, померли все. Никому до этих людей дела не было, главное, чтобы зараза никакая не расползлась, так что там кордоном все огородили и спустя год послали туда пальщиков, чтобы, значит, все там сжечь, бревнышка на бревнышке не оставили. И вот эти самые артельные пальщики нашли в деревне Шивцево мальчика лет восьми, а то и девяти. Мальчик назвался Гришей. Грязный, обросший, одичалый слегка, но, что удивительно, не истощенный. Он рассказал артельным, что сам из этой деревни, что все у него померли – и батя, и мамка, и братья с сестрами, которых было семь. Как выжил, одному Богу известно. Между артельными разговоры пошли, мол, все это не просто так, что это какое-то знамение, знак свыше. Особо нужно заметить, что выглядел этот Гриша прямо-таки умильно, пшеничные вьющиеся волосы до плеч, вот как у ангелов на иконах, – настоятельница оглянулась на образа, но там висели строгие мужские лики без кудрей, а то и без волос, она вернулась к рассказу: – Глаза голубые – лен в цвету в начале августа. Передали пальщики мальчика властям. Те показали его врачам, врачи Гришу осмотрели, обстучали, обнюхали – здоров! Как жил и, главное, чем питался – неизвестно. Мальчик-то рассказал, но его слова больше походили на выдумку: мол, кто-то приходил и оставлял еду на лавке, что-то белое и сладкое. Как это называется, мальчик не знал. Ни коросты на теле, ни даже мало-мальской сыпи – ничего. Кожа чистая и свежая. Розовая. Как так случилось, врачи сколько ни старались, объяснить не могли. Делали умные лица, поднимали глаза к небу и разводили руками. В конце концов окончательно сдались – медицинская наука это растолковать не может. Ну раз наука не может, то получается – что? – Настоятельница замолчала и вопросительно уставилась на фон Шпинне, но это был риторический вопрос, начальник сыскной это понимал и потому ничего не говорил, ждал продолжения. – И нашелся ответ. Сначала в какой-то газетенке, название которой никто вспомнить не мог, высказали предположение о чуде, опираясь на слова какого-то старца. Ну и, как говорится, проковыряли дырочку в плотине. Сначала ничего, а потом размыло, разорвало запруду и пошла волна могучая, сокрушая здравый смысл. Начали люди взахлеб, выпучив глаза, разносить весть о чудесном мальчике Грише, на которого то ли благодать снизошла, а то ли он и вовсе ангел Господень. Вот и пошли паломники да ходоки разные из деревень дальних в сиротский дом, куда мальчика определили. Неудобства начались, потому как приют этот был при нашей Таробеевской обители. Я уже по тому времени была настоятельницей. Нам бы радоваться, что народ рекой потек, а это, как ни крути, и пожертвования, и свечи, и иконки, и просфоры, пекари не успевали опару ставить. Но я-то, может быть, в полной мере не понимала, однако домысливала: не к Богу потянулись люди, а к Грише – ангелу во плоти. И стала тогда задумываться, как бы нам изловчиться и от мальчика этого избавиться так, чтобы ни мирской, ни Божий законы не нарушить. Но в голову ничего не приходило.

И хоть Фома Фомич не высказывал никакого нетерпения, не пытался даже малым намеком перебить матушку Ирину, настоятельница все равно прервала свой рассказ и, с пониманием глядя в глаза начальника сыскной, проговорила:

– Я вижу, что тебя интересует, как этот мальчик помешал послушнице Варваре принять постриг, ведь так?

– Так! – мотнул головой фон Шпинне. Он понимал, что сейчас нужно согласиться с настоятельницей, не спорить, не противоречить и ни в коем случае не пытаться ее переубедить. Начальник сыскной умел заглядывать за шторки и занавесочки души.

– Ну слушай, поскольку мальчик находился в нашем сиротском доме, сестры и послушницы исполняли там послушания. Готовили сиротам еду, стирали, убирали… Вот и стали туда посылать Варвару. Мальчик этот как-то привязался к ней, выделил ее среди прочих: куда Варвара – туда и он, ходит за ней весь день, как хвостик. Да и она к нему, надо сказать, прикипела. В общем, встретились родственные души. Однажды взял он ее за руку и потащил на грядки, туда, где у нас тыквы росли. Гриша взял одну небольшую, разбил ее об землю, вынул семечки и давай их раскладывать и что-то Варваре говорить. А что, мы так и не смогли узнать. Но среди сестер и среди послушниц слухи пошли, может быть, сама Варвара кому-то проболталась, мол, мальчик пророчествовать начал, мол, может глядеть в будущее и в прошлое, может предсказывать и предупреждать о бедах. И будто бы поведал он послушнице, что постриг ей принимать нельзя, что, как только она его примет и станет новым человеком, то тут же и умрет. Ей, дескать, Бог уготовил иное мирское послушание, а для этого нужно оставаться ветхим человеком. Но насчет того, что это было именно так, я утверждать не могу, пересказываю тебе, о чем тогда судачили сестры. Они тоже, хоть и люди верующие, стали поговаривать, что мальчик Гриша – ангел. Кто-то из них в каких-то старых книгах, а может быть, и вовсе в апокрифах, прочел, будто бы у ангелов ни на руках, ни на ногах нет ногтей. Я такого, скажу честно, никогда и нигде не читала, но вот слухи до меня такие доходили…

– И что? – спросил начальник сыскной, стараясь при этом сохранять невозмутимость, ведь он уже знал ответ.

– А то, – кивнула матушка Ирина, – что у мальчика Гриши тоже не было ногтей ни на руках, ни на ногах…

– И когда вы это заметили? Я про ногти… – спросил с равнодушинкой в голосе Фома Фомич. Внешне он выглядел спокойным и расслабленным, но внутри у него бушевала настоящая буря, которая срывала покровы и обнажала скрытую до сего момента истину.

– Да вот когда пошли слухи, что Гриша стал якобы пророчествовать, то и заметили. Стали вглядываться в него попристальнее да повнимательнее, вот и обратили взоры наши на ногти.

– А почему не заметили этого раньше?

– Если глядеть на него без пристали, то ничего и не заметишь, – настоятельница выпятила губы. – Ногти то у него вроде как и есть, а если глянуть пристально, то видно, что это никакие не ногти, а только место под них… А ежели пощупать – а я щупала, – то это кожа, а никакой не ноготь.

– И что же было дальше? – спросил начальник сыскной.

– Да что дальше? – Матушка Ирина опустила взгляд, Фоме Фомичу показалось, что этот вопрос ей неприятен. – Дальше у Гриши нашелся дальний родственник.

– Вот как? – Тут полковник даже не пытался скрыть удивление, да это ему было и не нужно.

– Да! – кивнула игуменья и при этом как-то нехорошо вильнула взглядом. – Явился в один из дней, чистенький такой, сверкает весь. Предъявил бумаги, все чин чином, везде печати, везде подписи, по бумагам выходило, что – да, состоит с мальчиком Гришей в родстве. Показал дозволение на опекунство. Ну и увез мальчика с собой…

– А вы не запомнили, как звали этого родственника?

– Запомнила! – склонила голову набок матушка Ирина. – Звали его Демидом Набобовым… Ну, так он представился, да и в документах так было записано. – Настоятельница говорила, словно бы оправдывалась, будто бы загодя уже готовилась к неприятным для себя вопросам, а может быть, даже разоблачениям.

– Набобов, – в задумчивости проговорил начальник сыскной. – Довольно странная фамилия…

– Да не странней вашей, – вполголоса промямлила матушка.

– Согласен! – кивнул Фома Фомич и тут же задал вопрос: – А вы никогда не интересовались, что это за человек Набобов, кто он, откуда?

– Ну, поспрашивала его, конечно…

– И что он вам сказал?

– Сказал, что сам из Первопрестольной, москвич, стало быть… – Настоятельница задумалась, в глазах искрился вопрос к самой себе – говорить, не говорить. Появилась твердость, видать, решилась – скажу! – Потом я узнала, но не от него, он больше-то ничего и не сказал, другие люди донесли, что он якобы сам из театральных…

– Актер? – Начальник сыскной подобрался и едва заметно улыбнулся.

– Чего не знаю, того не знаю, может быть, и актер! Да, похож был на актера, как я уже сказала, чистенький такой, опрятненький, точно на первое причастие нарядили его… Но скажу честно, вот как на духу, – приложила руку к блузе, – не понравился он мне…

– Почему?

– Да почему… Сколько лет с тех пор минуло! Почему? – Настоятельница забегала глазами из стороны в сторону. – Ненастоящий он какой-то был, вот как лубочная картинка, поддельный. Казалось, задень его пальцем, он и свернется, как свиток… От него даже пахло как-то… – матушка задумалась, – как от новых печатных денег!

– Краской?

– Может, и краской, а может, и еще чем-то… Словом, неприятный, двусмысленный какой-то.

– Зачем же вы ему мальчика отдали?

– А как я могла не отдать? – возмущенно удивилась настоятельница. – У него, прощения просим, все документы были на руках, все в исправности, все печати, все подписи… А ежели вы намекаете, что все это могло быть фальшивым, то извиняйте, мы в таких делах несведущие… – Матушка Ирина гордо приподняла подбородок и брезгливо скривила губы.

– Я ни на что не намекаю, вы поступили правильно. А служба такая – переспрашивать, вникать, уточнять…

– Да я понимаю, – примирительно кивнула настоятельница. – Я ведь и не против вас возмущаюсь, а скорее против себя. Сижу вот и думаю, а если бы действительно взяла бы тогда, когда этот Набобов за мальчиком приехал, да и настояла, чтобы проверить документы. Настоящим образом проверить, с привлечением знающих людей, чтобы вот в каждое слово, в каждую закорючку вглядеться. То, может быть, и мальчик остался, и не ушла бы Варвара, не вернулась в мир, может быть, и жива бы сейчас была… – Матушка Ирина тяжело вздохнула.

Начальник сыскной, конечно же, не упустил из виду, что настоятельница первый раз обратилась к нему на «вы».

– А что вы еще можете сказать о Варваре? – глядя в подернутые туманом воспоминаний глаза настоятельницы, спросил фон Шпинне.

– Ну… – Настоятельница перевела взгляд на полковника. – Да что сказать… А, вот! Варвара была обучена грамоте, могла и читать и писать. И еще, я это как-то упустила, – матушка Ирина даже ухмыльнулась, – она же все записывала…

– Что все? – спросил начальник сыскной.

– Когда только пришла к нам, то сразу же и попросила у меня книгу пустую, мы такие храним для казначеи, она в эти книги все расходы и доходы вносит. Ну, мы и держим запас. Так вот, Варвара попросила у меня дозволения такую пустую книгу взять. Я разрешила. Сначала, правда, спросила, для чего ей это. Она сказала, что хочет записывать туда все правила монастырские, молитвы, праздники, порядок богослужения, чтобы это всегда у нее было под рукой, чтобы ничего не забыть и не упустить. Вот этим она мне сразу и пришлась по душе. Я, если честно, никогда прежде с таким рвением не сталкивалась… И вот эта книга всегда была при ней, она носила ее в большом кармане, на переднике. Чуть что услышит, тотчас же достанет и запишет.

– А чем она записывала, – поинтересовался Фома Фомич, – чернилами и пером?

– Да нет, конечно, у нее был грифельный карандаш, я ей подарила. Поначалу-то она писала заточенным березовым угольком: руки перепачкает, лицо перепачкает, как истопница. Ну, я сжалилась и подарила карандаш.

– А как выглядела эта книга?

– Да… как книга. Правда, толстая, обложка клееная, сатиновая, серая. Но она, Варвара, видать для сохранности, оборачивала ее бумагой, а потом еще поверх бумаги тряпочкой…