Дом Замериловой, на поиски которого и отправился Кочкин, как и было сказано прежде, находился в самом конце Семизарядной улицы. Дом крепкий, стоял за прочным, без щелей, забором, крытый осиновым лемехом, и, судя по цвету дощечек, перекрывали его совсем недавно. Такие хозяйственные обновки говорили о том, что у хозяев появились внезапные деньги. Три выходящие на улицу высоких окна с наличниками и распахнутыми ставнями смотрели на мир строго и с достоинством. За стеклами можно было рассмотреть не привычные для этих мест занавески, которые скрывали обзор только наполовину, а самые настоящие барские шторы, свисающие чуть ли не от потолка. Если их задернуть, они скроют все окно. И перед домом и позади его виднелись высокие, уже голые фруктовые деревья сада. Конек крыши был украшен искусно выполненной карточной мастью «трефы», что было необычно, как-то даже щегольски и с претензией на оригинальность. Ворота были высокими и основательными, собранными из сплоченных между собой дубовых тесин. Окинув все это быстрым, цепким взглядом, Кочкин решил, что живет тетка горничной уже далековато от слова «зажиточно» и близко к слову «богато». На что живет, на какие такие доходы, это был вопрос не главный, но так или иначе настоятельно требовал ответа.

Чиновник особых поручений остановился у калитки, осмотрелся, чтобы не попасть впросак, спросил у спешащей куда-то мимо бабы, здесь ли живет Замерилова Прасковья Васильевна. Баба ничего не сказала, только, поджав губы, утвердительно кивнула. Пошла дальше. Меркурий скорее машинально, чем с умыслом, некоторое время смотрел ей вслед. Затем подергал ручку, калитка оказалась заперта, что было скорее ненормально, чем привычно. Ударил кулаком в дубовые доски, но толстые тесины приняли на себя эти удары, смягчили их и погасили стук. Скорее всего, в доме этого даже не заметили. Как же быть, может, перемахнуть через забор? От этой идеи Кочкин отказался. Если взрослый мужчина среди бела дня пытается перелезть через забор, то домочадцы могут решить, что вор, вызовут полицию, объясняй им потом, что да как. Чиновник особых поручений осмотрел землю под ногами, поднял камень и кинул через ворота во двор, в надежде, что если там есть собака, то должна услышать. Камень перелетел, упал, гулко ударился о землю – двор у Замериловой выстлан досками. Но никакого лая не последовало, собаки, скорее всего, не было. Может быть, взять камень да запустить в окно? Тогда уж точно услышат. Но делать этого не пришлось, потому как вскорости со двора послышался звук открывающейся двери и бодрый женский голос:

– Это кто там каменья в ограду бросает? Я вас, шалопутов-недоростков! Вот сейчас выйду за ворота да метлой! Ишь повадились, вам чего, других, что ли, дворов мало?

Эти слова указывали на некоторую куркулистость, мол, ко мне не лезьте, а к другим – можно.

– Вы уж меня извините, – отвечая на эту гневную тираду, подал голос Кочкин. – Собаки у вас нету, и совсем не понять, как до вас достучаться, вот и пришлось, так сказать, шалопайствовать.

– А кто это говорит? – Послышались шаги, звук которых приближался к калитке. Затем металлом звякнул запор: вначале один, за ним другой. «Основательно запираются!» – мелькнуло в голове Меркурия. Калитка открылась, петли не скрипели, видать, их регулярно смазывают. Из своего полицейского опыта Кочкин знал, что регулярно смазывают петли на калитке не все и не всегда, а те, кто смазывает, обычно часто ждут гостей по ночам и не хотят, чтобы об этих визитах знали соседи.

Перед Кочкиным возникла женщина, еще не старая, но уже и не молодая, среднего росту, круглолицая, круглозадая, в простом домотканом сарафане, под которым была надета серая полотняная рубаха, с широкими, со сборкой рукавами. На голове повойник, цвета голубого. Круглые, как у совы, глаза смотрели на Меркурия из-под белесых ресниц с любопытной осторожностью.

– Тебе чего? – спросила, дергая подбородком.

– Вы Замерилова Прасковья Васильевна? – спросил Кочкин, придавая начинающемуся разговору статус официального, показывая, что он не просто прохожий, который ошибся воротами, а лицо уполномоченное, какому дозволено многое.

– Да, – кивнула женщина и опустила до того поднятые руки, прижала их к бокам, как солдат после команды «смирно». – А вы кто? – Замерилова тут же перешла на вежливое и заискивающее обращение.

– Я из полиции! – сказал Меркурий и для пущей убедительности показал Прасковье Васильевне эмалированную бляху. Но она на нее даже не взглянула, стало понятно, что это было лишним.

– Проходите, проходите! – Хозяйка отошла в сторону и жестами пригласила полицейского войти во двор. Перед тем как закрыть и запереть калитку, выглянула на улицу, посмотрела в одну и в другую сторону. – А вы что же это, пешком?

– Да! – проходя во двор, сказал Кочкин.

– Ох не жалеет вас начальство, в такую-то даль и пешком, что же это, у вас в сыскной коляски нету?

– А вы почему решили, что я из сыскной? – спросил, стараясь придать своему голосу равнодушие, Кочкин. Удивила его Замерилова Прасковья Васильевна.

– Как откуда? – Тетка горничной заперла калитку и, развернувшись, удивленно уставилась на гостя. – Вы же только что сами сказали, что из полиции…

– Да, но я не говорил, что из сыскной…

– А зачем, все и так понятно, – пожала округлыми плечами Замерилова. – Общая полиция, судейские, прокурорские, про жандармов и не говорю, все в мундирах ходят, а вы в штатском, но из полиции, стало быть, из сыскной!

– Но откуда вам известно, что сыскная полиция не носит мундиров?

– Так это всем известно, у кого ни спроси, любой скажет…

Она провела Меркурия в свое жилище. Через просторные и светлые сени, где имелось большое окно, они прошли в дом. Расположились за квадратным столом в горнице. На столе устелена скатерть с замысловатым вышитым узором. Пахло свежими щами, сдобным тестом и лампадным маслом.

– Может быть, чаю? – поинтересовалась хозяйка, после того как Кочкин уселся на предложенный стул.

– Нет, спасибо, я, собственно, ненадолго, кое-что спросить у вас, и все.

– Ну что же, спрашивайте. – Замерилова села напротив, положила руки перед собой на стол и машинально разгладила скатерть, круглые глаза смотрели внимательно и серьезно. И тут же огорошила Кочкина следующими словами: – Сразу хочу сказать: про убийство в заброшенном доме я ничего не знаю!

– А откуда вы вообще про убийство знаете? – спросил, тряся головой в недоумении, Кочкин.

– Откуда знаю? – Она задумалась и уперлась подбородком в кулак. – Так вот вы пришли, сказали, я и узнала…

– Но я ничего такого не говорил! – заметил Кочкин.

– Ну не вы говорили, так кто-нибудь сказал, откуда-то я ведь это знаю, откуда? – Она вопросительно смотрела на Меркурия и, судя по всему, ждала от него ответа.

– Кто вам это мог сказать?

Хозяйка подняла глаза к потолку, затем потерла ладонями лицо, точно со сна. Вспоминала.

– Так эта, как его, племянница моя, Мария, может, она сказала… А может, люди, на улице, куда-то бежали, про какое-то убийство шумели…

– А когда племянница у вас в последний раз была? – пропуская последние слова Замериловой, спросил чиновник особых поручений.

– Да она почитай что каждый день тут бывает, проведывает, не забывает. У меня ведь, кроме нее, никого нет, а у нее тоже никого, кроме меня. Так-то она в барском доме живет, там, где прислуживает, а меня просто навещает. Придет, посидим, чаю попьем, поговорим, про то, про это, потом она и уходит. Боится место потерять, платят хорошо. А последнее время, – Прасковья Васильевна перешла почему-то на шепот, – а последнее время так и вовсе хорошо платят, пуще, чем прежде. Она у них там на хорошем счету, старается… Вот и платят. Господа они ведь тоже не дураки, видят, кто лодырь, а кто трудяга. Мария трудяга.

– А сегодня она у вас была? – продолжал допытываться Кочкин.

– Сегодня? Нет, сегодня не была и вчера тоже не была, позавчера была! А может, позапозавчера, – вспомнила женщина.

Чиновник особых поручений начал понимать, что женщина, скорее всего, слегка не в себе, до полного и окончательного безумия еще, конечно, очень далеко. Однако она встала на эту дорожку и, пусть мелкими и неторопливыми шажками, движется в том направлении. Поэтому так уж полагаться на ее слова не стоит. С другой стороны, она может, сама того не желая, проболтаться о чем-то для сыскной полиции важном.

– Значит, ваша племянница Екатерина была у вас позавчера? – Кочкин решил проверить, а так ли не в себе Замерилова, и назвал ей другое имя.

Прасковья Васильевна какое-то время удивленно смотрела на полицейского, опускала глаза, поднимала. Наконец проговорила:

– А вы это, прощу прощения, о ком? Мою племянницу зовут не Екатерина.

– А как? – нахмурился Кочкин.

– Мария, я же вам уже говорила, мою племянницу зовут Мария!

– Точно, вспомнил, – виновато улыбнулся чиновник особых поручений. – Так, значит, Мария приходила к вам позавчера?

– Может быть, а может быть, позапозавчера. Лакомства всякие принесла, я их еще не съела, хотите угощу?

В первое мгновение Кочкин хотел отказаться – еще неизвестно, что там за лакомства, но потом смекнул, что это может быть полезным, узнать, а что такое носит горничная своей тетке, какие такие лакомства.

– Ну что же, не откажусь, – сказал чиновник особых поручений и тут же соврал: – Я лакомства люблю!

– Сладкоежка? – улыбаясь, спросила Замерилова. Улыбка показала ее мелкие зубы.

– Да, есть такое дело, грешен, люблю, что послаще…

– А я, признаться, – Прасковья Васильевна печально изогнула губы, – не очень. В молодости-то любила, а сейчас – нет, похоже, старею. Я и Машке, племяшке своей, говорила, а она не слушает, все носит и носит. Да если, по правде сказать, сядем с ней вот чай пить, так она все, что принесла, и съест. Тоже, как и вы, сладкоежка!

– И вам ничего не остается?

– Ну как же, остается! Она порой прибежит, все спехом, только успеет поздороваться да конфет мне насыпать, и тут же назад, говорит, мол, ждет ее кто-то… – Хозяйка улыбнулась. Сидела какое-то время молча. Кочкин тоже молчал, про то, что Замерилова обещалась угостить его лакомствами, не упоминал. Но Прасковья Васильевна вспомнила сама: – Да что же это я, совсем забыла, голова садовая! – Вскочила со стула, метнулась к стоящему у стены белому буфету, открыла верхнюю левую дверцу. Меркурий бросил быстрый взгляд и удивился: там на одной из полок, как в кондитерской лавке, слоями лежали конфеты. Хозяйка ухватила обеими руками лакомства и понесла их к столу, насыпала прямо перед чиновником особых поручений. – Вот, угощайтесь. А то, может быть, чаю?

– Ну, давайте чаю, – махнул рукой Меркурий, – конфеты без чая – это уже гортанобесие какое-то… Давайте чаю!

Пока Замерилова хлопотала у самовара, Кочкин рассматривал конфеты. Это были конфеты, которые назывались «Детские шалости». На обертке изображены всевозможные красочно одетые человечки, которые в акробатических фигурах изображали собой буквы. А буквы в свою очередь составляли имя. На тех конфетах, какие хозяйка насыпала перед Кочкиным, было только одно имя – Маша.

– А чего это тут у вас везде «Маша»? – спросил чиновник особых поручений.

– Не везде, – обернулась хозяйка. – Там и другие есть, но больше, конечно, Маш, больше Маш…

– А почему так? – поинтересовался Меркурий, он уже знал ответ, но для него было важным, чтобы сама Замерилова ответила.

– Так тут все ясно. – Она поднесла зажженную спичку к щепкам в самоваре, сухие и тонкие, те занялись тут же. Прасковья Васильевна надела на самовар уходящую в стену трубу, пламя загудело и устремилось в печные ходы. – Тут все ясно, эти-то конфеты, кто же их в здравом уме покупать-то будет по таким ценам? А у Машки, видать, ухажер появился, вот он ее и умасливает… Подкрадывается так к ней, чтобы, значит, момент улучить и запустить руку…

– А что за ухажер?

– Вот чего не знаю, того не знаю… Да я, по правде, и не интересуюсь, это ее дела, пусть будет, как будет… Хорошо, что кто-то нашелся… А она уже давным-давно, с позавчерашнего, не девочка.

– А она его к вам приводила? – без любопытства в голосе спросил Меркурий.

– Кого? – дернула головой Замерилова.

– Ухажера.

– Нет! Не приводила, да и зачем?

Меркурий не стал говорить Прасковье Васильевне о том, что найденная в доме Курбатова убитая женщина – это ее племянница Мария. Пусть пока пребывает в неведении. Тут вполне вменяемые люди порой, когда им сообщают о потере, наотрез отказываются принимать тяжелые новости.

Кочкин вернулся от тетки горничной и рассказал начальнику сыскной о своем визите к Прасковье Замериловой, единственное, о чем не упомянул, так это о конфетах, решил оставить на потом. Они в этот момент стояли во дворе дома Курбатова, как раз приехала повозка за мертвой горничной. И чиновник особых поручений и фон Шпинне молча наблюдали за погрузкой мертвого тела. Фома Фомич не сводил глаз с работы двух облаченных в серые халаты санитаров, а сам при этом думал о другом. Вспоминал свой разговор с горничной и понимал, что тогда допустил ошибку. После того как горничная сказала, что некто Курбатов склонял ее к воровству и что этот Курбатов дворовый человек в доме губернатора, начальнику сыскной нужно было эти слова проверить. Тотчас же найти управляющего и расспросить его о Серафиме Курбатове, но он положился на слова горничной. Как-то не верилось, что она может вот так нагло, не моргнув глазом, врать в присутствии хозяйки. Наталья Федотовна, понятное дело, не может, да и не должна знать всех лакеев, а тут даже не лакей, а так – хозяйственный рабочий. Поэтому-то горничная и не опасалась разоблачения со стороны губернаторши. И что Курбатка не вышел на работу, тоже сообщила горничная. И главное, начальнику сыскной было это неприятно сознавать, он даже не почувствовал лжи, подвоха. Почему же так произошло? Да потому и произошло, что порой даже он, человек дисциплины и порядка, допускает скоропалительные выводы и суждения в своей работе. Зачем идти искать управляющего, когда и так все известно и ясно? А ведь адрес этого самого Курбатки сообщила ему все та же горничная. Да, ничего не скажешь – ловкая девица! Тут же, не сходя с места, придумать Курбатова, хотя она его и не придумывала, ходила здесь мимо дома и, конечно же, знала все эту историю. Когда ее прижали, то ничего другого не оставалось, как назвать первое попавшееся на язык имя уже давно умершего человека. Она выигрывала время, для чего? Чтобы податься в бега? И если горничная пропала, то почему из губернаторского дома нет никаких известий? Он ведь просил Наталью Федотовну, если что-то случится, то отправить в сыскную человека с донесением. Что же тогда получается – губернаторша не знает, что горничная пропала? А ведь судя по состоянию тела, труп Марии пролежал здесь несколько дней. Почему ее превосходительство не забила тревогу? Если пропал какой-то работник – это одно, а тут горничная и ее нет несколько дней. А без горничной Наталья Федотовна как без рук, ну, по крайней мере, так казалось начальнику сыскной. Стало быть, в доме губернатора еще не знают о пропаже Марии.

– Да, и еще, чуть не забыл, – делая вид, что только что спохватился, проговорил Кочкин. – У Марии, по всей видимости, был ухажер…

– Ты уже говорил об этом, и что?

– Он покупал ей конфеты!

– А что тут удивительного… – начал Фома Фомич и запнулся, медленно перевел взгляд на своего чиновника особых поручений. – И конфеты эти называются «Детские шалости»?

Кочкин от неожиданности даже присел. Ну вот как такое может быть, как? Откуда Фоме Фомичу известно про «Детские шалости»? Начальник сыскной, конечно же, мог наплести всякого и про ясновидение, и про умение заглядывать в будущее, но не стал, сказал, что обертку нашли у тела горничной.