В ту субботу, когда Петер с Делвером собирались на ловлю раков, над городом нависли темные тучи. Опасаясь, что Петер раздумает и останется в Риге, Делвер на всякий случай позвонил ему днем на завод. Однако Петер ответил кратко, что намерений своих не изменил и в половине шестого будет на автобусной станции.

Кто опишет летнюю Ригу к концу субботнего рабочего дня! Легковые машины мчатся по трассам, ведущим за город. Как тяжело груженные пароходы, покачиваются автобусы. Уносят тысячи людей на взморье электрички. Город полон шума и оживления, и регулировщикам хватает работы — в спешке мы часто забываем об осторожности.

Петер Вецапинь затерялся в этом потоке, как дождевая капля в море. Было условлено встретиться с Делвером у малпилсского автобуса. Где он останавливается, Петер не знал. С трудом пробиваясь сквозь толпу, он не скоро попал в нужное место.

Делвера еще не было. Человек пятьдесят толпилось у столба, означающего остановку, пытаясь выстроиться в очередь по порядку номеров билетов.

Петер отер пот с лица. Было жарко, над вокзалом темнела громадная туча, где-то вдали рокотал гром.

— Не миновать дождичка, — сказал какой-то старик, пытаясь в самой гуще толпы натянуть на себя замызганный брезентовый плащ. — Как там сенцо наше?…

— Да, — согласился другой. — Дело возможное. Ишь, как парит!

Петера помаленьку оттерли совсем в сторону. Толпа вдруг заколыхалась, точно ржаное поле под порывом ветра: раздвигая народ, медленно приблизился огромный желтый автобус.

— Граждане, не нажимайте! — взывала откуда-то появившаяся кондукторша. — Места всем хватит. Меня-то пустите!

Публика расступилась, и кондукторша пробилась к автобусу. Тут же с большим рюкзаком на плечах из толчеи вынырнул Анс Делвер.

— Здорово! — помахал он рукой Петеру. — Не отставай от меня. Билеты я уже взял!

Посадка продолжалась добрых полчаса. Когда люди все разом пытаются что-нибудь сделать быстро, обязательно получается задержка. Распоряжения кондукторши помогали очень мало.

Делвер достал в предварительной продаже лучшие места — на переднем сиденье. Но когда вся масса людей втиснулась в автобус, стало одинаково трудно дышать как сидящим пассажирам, так и стоящим среди узлов и чемоданов.

— Жарковато! — усмехнулся Делвер.

— Надо окна открыть! — предложил кто-то. — Иначе мы задохнемся…

И тут обнаружились разногласия. У некоторых пассажиров были дети, им нельзя сидеть у открытого окна. Другие не выносили сквозняков, еще кто-то в разгаре лета ухитрился схватить насморк.

— Пускай поменяются! — загремел чей-то могучий голос. — Пускай пересядут от окон и пустят других на свои места!

Как тут поменяешься, куда пересядешь, сети в переполненном автобусе даже пошевельнуться невозможно? К счастью, машина тронулась, и по крайней мере половина невзгод была в этот момент забыта.

Делвер сдвинул на бок свой необъятный рюкзак и посмотрел на часы.

— Опять опаздываем, — покачал он головой.

— Да он сроду вовремя не отходил! — тотчас отозвался другой недовольный.

— Побыстрей влезать надо, тогда и отошел бы вовремя, — пыталась возразить кондукторша. Голос ее потонул в общем гомоне.

— Батюшки, есть же люди! — не утерпела какая-то старушка. — Все-то им не нравится!

— Ничего, бабушка, пусть поговорит, — подал голос сидевший рядом с ней солидный мужчина. — Веселее будет ехать.

Петер Вецапинь не участвовал в этом обмене мнениями. Глядя в окно, он думал спою думу.

Приглашение Делвера съездить за город пришлось ему как нельзя более кстати. Хорошо бы хоть ненадолго забыть конструкторское бюро, схемы и расчеты, а также последний короткий разговор с братом.

Автобус прогрохотал по мосту через Юглу. Вдоль канала, точно воробьи, сидели удильщики.

— На лещей, — со знанием дела отметил Делвер. — Когда ветер с моря, они заходят в канал.

Петер молча кивнул. Он слушал Делвера, а мысли его были далеко.

…В тот вечер Виктор рано вернулся домой. Он постучался и зашел в комнату старшего брата. Каждое слово последовавшего затем разговора врезалось в память Петера.

Виктор сел на диван и закурил, что бывало с ним весьма редко.

— Случилось что-нибудь? — спросил Петер.

Виктор затянулся раза два и ответил, не глядя на брата:

— Сегодня я объяснился с Витой.

— Да ну! — заинтересовался Петер.

— Сказал ей, что все кончено.

— Как так кончено?

— Так, — Виктор поднял голову. — Я не могу и не хочу лгать. Это трусливо и подло. Если человек любит другую…

— Кто же эта другая? Я, наверное, не знаю? — спросил невзначай Петер.

Он, как обычно, не принял всерьез увлечение брата. Виктор быстро вспыхивал и так же быстро остывал; это не первый раз и, наверно, не последний. Привыкнув откровенничать с Петером, младший брат почти всегда рассказывал ему о своих романах. Не ради хвастовства — он просто не находил нужным скрывать их.

— Помнишь, — сказал Виктор, — к отцу на день рождения пришла из больницы девушка? Я еще поддразнил тебя, и ты обиделся, потому что она тебе вовсе не нравилась. А теперь… Теперь я влип сам!

— Она? — спросил Петер, и лоб его сразу покрылся испариной.

Виктор кивнул.

— И надолго?

— Я думаю — навсегда.

С минуту царило молчание, потом Петер сказал совершенно серьезно:

— Виктор, этой девушкой ты не смеешь играть! Понимаешь?

Братья посмотрели друг на друга. Виктор встал и вышел. Разговор длился минуты три, но засел у Петера в памяти и не давал покоя.

— Кондуктор! — Голос Делвера вывел Петера из раздумья. — Пожалуйста, возле мостика!

Автобус уже давно свернул с шоссе и теперь ехал по ухабистому большаку. Шофер замедлил ход и через полминуты остановил машину.

— Граждане, разрешите! — Делвер со своим рюкзаком стал прокладывать путь к двери.

Однако вырваться на волю было не так-то просто. Везде громоздились узлы и чемоданы, цеплялись чьи-то ноги, и, лишь когда слезли люди, стоявшие впереди, Петер и Делвер пробились, наконец, к выходу и очутились на твердой земле.

Делвер взглянул на часы.

— Скоро семь! Спасибо, хоть недалеко от Риги, не то ползли бы до полуночи…

Дождь, накрапывавший всю дорогу, перестал, лишь в траве мерцали серебристые капельки. Тут только Делвер удосужился взглянуть на Петера и даже присвистнул от удивления.

— Кто ж в таком виде едет на рыбалку? — Он потрогал почти новый, еще не измятый и не испачканный пыльник Петера. — А ботинки! Друг мой, в таких ботинках ходят на банкет или на свидание, а не на ловлю раков!

Петер виновато улыбался. По правде говоря, он даже не подозревал, что для таких вылазок необходима специальная одежда. Лишь теперь, при виде брезентовой куртки и громадных резиновых сапог Делвера, ему стало ясно, что и у рыбалки есть свои законы туалета, несоблюдение которых если и не считается неприличным, то уж, по всяком случае, доставляет массу всевозможных неудобств и неприятностей.

— Ничего, — Петер положил портфель возле километрового столба и разулся. — Тепло! Давненько я не ходил босиком.

— Тепло-то тепло, — мрачно подтвердил Делвер. — Ноги ты себе отобьешь в темноте, вот что!

Через лужайку они направились к реке. Резиновые сапоги хлюпали впереди, прокладывая в мокрой траве широкую стежку, а босые ноги неуверенно следовали за ними метрах в пяти. Река оказалась речонкой, через все можно было бы легко перепрыгнуть, если б ее берега не заросли густым тальником и ольхой, точно непроходимой живой изгородью.

— Вот она! — Делвер швырнул рюкзак в траву и сам растянулся рядом. — Раков тут до черта! Если б рижане пронюхали, привалили бы толпами на «Победах».

Не желал показаться чистюлей, Петер хладнокровно сел на траву, прямо в своем новом пыльнике.

— Обожди! — Делвер схватил рюкзак. — Я тебе дам что-нибудь подстелить. А пальто на дерево повесь. Не то к утру превратится в тряпку!

Расстегнув ремни и распустив шнуровку, Делвер начал вытаскивать из рюкзака самые неожиданные, однако весьма необходимые предметы. Рядом с различными мешочками там лежал черный чугунный котелок, возле запасной пары носков — пучок укропа. Продовольствия хватило бы на полдюжины изголодавшихся мужчин. В самом низу лежали коши для ловли раков.

— Ах, такими штуками? — Петер взял в руки сетку.

— А ты как думал?

— В Пьебалге ребята вытаскивают их из нор руками, — сказал Петер.

— Это, голубчик, было в прежние времена! Современные раколовы таким методом уже не работают. Были у меня и рачении из прутьев — вечером закинешь, утром вытаскивай. Куда-то хозяйка засунула. Женщины ведь порядка не соблюдают.

Однако по всем имуществе Делвера не нашлось ничего, что можно постелить на мокрую траву. После недолгого раздумья он снял брезентовую куртку и кинул ее Петеру.

— На, подложи! Дождя все равно больше не будет.

Долго сидеть не пришлось. Ночь приближалась, пора было действовать.

— Прежде всего требуется наловить лягушек! — распорядился Делвер. Он повесил себе на шею нечто вроде торбы, из каких кормят лошадей. Другую подал Петеру. — Пройдем по кустикам, там их много.

Даже самое нехитрое дело требует умения. Лягушек в кустах и впрямь было хоть отбавляй, и Делвер опустил уже немало пленниц в свою торбу. А вот Петеру не удавалось поймать ни одной.

Роса не была холодной, ноги у него не зябли, только с непривычки Петер все время боялся наступить на камушек или сучок, скрывающийся в траве. Наверно, потому он и был столь неловок, во всяком случае менее ловок, чем лягушки.

— Семь! — Делвер опять засовывал в торбу добычу. — А у тебя сколько?

— У меня еще ни одной, — сознался Петер. Сказать по правде, он не очень-то и старался.

Делвер сцапал очередную квакушку.

— Не дается тебе эта охота! — сказал он. — Характер уж больно мягкий. Тут требуется медицинская сноровка. Сходи лучше срежь десять жердочек. Нож у тебя есть?

Нож у Петера нашелся, а им он орудовал более успешно. Когда Делвер кончил наживлять коши, жердочка уже лежали перед ним.

— Сейчас и качнем? — спросил Петер.

— Дров надо набрать. — Делвер, встав, распрямил спилу. — Потом, в темноте, ничего не найдешь!

Вдвоем они притащили с лесной опушки ольхового сушняка, потом Делвер одни сходил до ближайшей усадьбы и вернулся с охапкой дров. Теперь они были обеспечены топливом.

Тьма сгущалась в прибрежном тальнике. Вода совсем почернела, и на фоне ее четко белели воткнутые в землю обруганные жерди кошей.

Запели кузнечики, в сырой траве их песня звучала тоскливо, будто прибрежные скрипачи жалели кого-то.

Когда Делвер предложил Петеру в первый раз осмотреть коши, было уже совсем темно, лишь на западе догорал последний отблеск минувшего дня. В небе опять заклубились валы облаков.

— Вынимай! — сказал Делвер.

Петер взял жердочку, вытащил кош из воды — пусто!

— Что за черт! — удивился Делвер. — Неужели всех уже выловили?

Видно, немножко все-таки осталось — через полчаса Делвер поставил котелок на огонь.

Где-то по шоссе проходили автомашины, вырывая из тьмы силуэты деревьев. Из-за туч выплыла большая желтая луна. Делвер пригрозил ей кулаком.

— Выкатилась! Дождешься теперь хоть одного рачишки.

— Что они, света боятся? — спросил Петер, просто чтобы что-нибудь сказать.

Делвер промолчал, наклонился к огню и, нещадно дымя, стал прикуривать от головешки.

— Невеселые мысли лезут в голову! — проговорю он наконец.

— Да…

— Разве и у тебя какие-нибудь неприятности? — Делвер повернулся к Петеру. — На работе, что ли?

— Да вот, уезжаю…

— Куда же? — Делвер приподнялся на локте.

— В Ленинград.

— Зачем?

— В командировку. Не получается ничего с этими телевизорами.

— Только из-за этого?

Петер не отвечал. Он сидел, обхватив руками колени, и смотрел в темноту, которая сомкнулась вокруг костра, черная и непроглядная, как стена.

— Петер, дружище! — В голосе Делвера прозвучали совсем задушевные нотки. — Ведь это любовь гонит тебя отсюда.

— Ну, не совсем так, хотя, возможно, отчасти… А разве ты никогда не любил? Так, что хотелось убежать на край света…

— Кто, я? — усмехнулся Делвер. — Было такое дело. Много лет назад.

Из котелка полилась через край вода, и Петер снял его с рогатины. Облепленные укропом, красные раки были тотчас же вывалены в траву, от них подымался белый, рассеивающийся пар.

Делвер снова полез в рюкзак и стал доставать разные лакомства. В портфеле у Петера были один бутерброды. Огонь начал глохнуть, раколовы подбросили хворосту и передвинули обгоревшие поленья.

— Надо еще посмотреть коши, — сказал Делвер, вставая. — Ты посиди, не то ногу наколешь.

— Нет, почему же? — поднялся и Петер. — Сходим вместе.

То ли и вправду оттого, что из-за облаков порой выглядывала луна, то ли оттого, что было уже за полночь, раки больше не показывались.

— Теперь уж оставим до света, — Делвер опустил в воду осмотренный кош. — Иной раз они лезут как раз на восходе солнца.

Вернувшись к костру, друзья опять улеглись на траве и стали молча глядеть на искорки, вылетающие высоко над языками пламени.

— Закусим? — предложил Делвер.

У Петера не было возражений. До своих бутербродов он так и не добрался, пришлось отведать копченого угря, потом какого-то особенного паштета.

— На, прими, чтобы грипп не пристал! — сказал Делвер, протягивая ему плоскую жестяную фляжку.

— Можно.

Губы обжег перенасыщенный запахом трав, дьявольски крепкий напиток.

— Ну как? — спросил Делвер, видя, что у Петера захватило дух.

— Ничего.

— Я думаю! Это рецепт моего дяди Валерьяна, медвежьи ушки, перечная мята и полынь. Настоящий целебный бальзам!

Огненное пойло, видно, и впрямь обладало целебными свойствами: после второго глотка Петер почувствовал умиротворение. Лишь в глубине что-то ныло, но это было скорее даже приятно.

Наоборот, Делвер от четырехтравной настойки совсем раскис.

— Ты уезжаешь, Петер, — сказал он тихо, почти сентиментальным тоном. — Ваш Виктор тоже отправляется в лагеря. Профессор, наверно, поедет на конференции хирургов в Москву, Тбилиси и Киева. Все уедут, один доктор Делвер останется на месте. А почему? Потому ли, что некуда ехать? Или потому, что трусливый человек не решается даже убегать от себя и от своих неурядиц?

— Разве и у тебя какие-нибудь неурядицы? — спросил Петер равнодушно.

— Э-эх! — Делвер рывком сел. — Ну, какие у меня могут быть неурядицы? Вы влюбляетесь, вас покидают, а у Делвера ведь нет сердца, только скальпель да коши для раков! А кузнечики все поют. Всю жизнь одно и то же!

— Да-а…

— Давеча ты, дружище, спросил, любил ли я когда-нибудь. Ты поспрошай в больнице, тебе в один голос ответят: «Нет». И все-таки…

Костер опять начал гаснуть, но приятелей это уже не заботило.

— Всякое в жизни бывало… — Делвер закурил сигарету и опять устроился полулежа. — В сорок третьем голу немцы сгоняли наших студентов на трудовую повинность или брали в армию. По счастью, у меня тогда было плохо с легкими. Ушел я с третьего курса, и — в деревню. Под Элейю. Все лето над ульями жужжали пчелы, а по ночам трещали кузнечики. Приглянулась мне одна девушка, да так, что сон от глаз бежал. Бродил я по берегу речки сначала один, потом с ней вдвоем. Думаешь, про любовь говорил? Ни-ни! Боялся, наверно, как бы не отказала. Может, в конце концов я бы и высказался, потому что про нас уже чесала язык вся волость: мол, этот Делвер совсем сбил с панталыку девушку, и прочее и прочее. Ну, пока собирался объясниться, зима подошла. И вдруг как-то ночью заезжают в усадьбу люди с автоматами, спрашивают: «Нет ли здесь врача?»

Ну, хозяин пожал плечами: «Врачей никаких нет, только один провалившийся студент». — «Ладно, — говорят, — студент так студент, пускай едет с нами». Надеваю я полушубок и сажусь в сани. Едем долго, молчим. Потом оказывается — это партизаны; раненый у них, надо посмотреть. «Что ж, — говорю, посмотреть можно». Привели меня в землянку, где-то на литовской стороне. Лежит один на соломе, грызет полу шинели. Колено раздроблено. Ясно, что надо ампутировать, а как? Инструментов никаких, да, откровенно сказать, я еще никогда не оперировал. Смотрю и чувствую, что у меня по меня по лицу пот тек. «Боишься?» — спрашивает одни дядя. Напало на меня упрямство. «Кто сказал, что боюсь? Давайте резать!»

И начали резать. Сперва бритвой, потом кость ножовкой. Хуже, чем у Джека Лондона!

На другой день мой больной в бреду. Притащили каких-то лекарств, просто смех. А я ничего. Уехать нельзя, может быть понадоблюсь. Через неделю мой старик уже курит махорку и соображает, что будет делать после войны. Я собираюсь домой, вдруг приводит командир, подает мне руку и спрашивает, на чьей я стороне. Посмотрел я ему в глаза. «Ясно и так, — говорю, — чего зря спрашивать?» — «Ладно, — говорит командир. — Зачислить в отряд! Будет свой врач».

Так я стал партизаном. Иной раз случалось брать в руки автомат, перестреливаться с шуцманами; а больше все-таки я орудовал своим скальпелем. В сорок пятом распрощались: они по домам, я в университет. Понравилось мне это живодерское ремесло!

Тем же летом поехал я в Элейю, хотел разыскать свою девушку. А где она, никому не известно. Считали, что я от нее сбежал, потом и сама она куда-то исчезла — смутные были времена.

— Так больше и не встречал ее? — спросил Петер.

Делвер молча сгребал золу, словно пытаясь как можно дольше уберечь мелькавшие в ней красные угольки.

— Встретил. Через пять лет, на операционном столе! Я тогда уже у твоего старика работал. Медсестра говорит: «Привезли какую-то женщину. Подпольный аборт, вряд ли останется в живых». «Посмотрим», — говорю. Вошел в операционную, посмотрел, и опять пот по лицу потек… Она, только ужасно изменилась. «Не надо!» — закричала. Наверно, узнала меня. А может, и нет; лихорадка градусов сорок… Тогда у меня дрожала рука. Единственный раз в жизни!

— И что?

— Умерла, конечно. Хотел я уйти с работы, а профессор меня выругал: не твоя, мол, вина, что шальная бабенка сбилась с дороги. Может, это и верно, а может быть, все-таки я виноват: зачем промолчал тогда о своей любви?

Костер погас. От углей подымалась лишь тонкая струйка дыма. Первый утренний ветерок зашелестел листвой ольхи, где-то поблизости монотонно забил дергач, над заводью вторил ему одинокий крик дикой утки.

Делвер поднялся и молча посмотрел на небо. Восток загорелся ярко-алым пламенем, розовый свет постепенно разливался по всему горизонту, приобретал белее спокойный, бледный оттенок, а из-за зубчатых вершин леса вырвался край ослепительно-желтого диска; он становился все больше, поднимался выше.

— Коши вынимать надо, — распорядился доктор. — Солнце-то какое!

Минут через десять пожитки были сложены, и раколовцы вышли на дорогу. Петер обулся и надел пыльник — утро было прохладное.

— Да бывает в жизни, — пробормотал он, вспоминая рассказ Делвера.

— Что? — Делвер отшвырнул ногой камешек, так что тот поскакал в канаву. — Холодно? Ко всему привычка нужна! Через полчаса будет автобус, поедем в Ригу греться.