Чтобы от Барранко добраться до этого места, надо двинуться к центру Лимы, по мосту Рикардо Пальмы перейти Римак, в это время года жалко обмелевший, затем проследовать по Пьедра-Лиса и обогнуть холм Сан-Кристобаль. Путь долгий и рискованный, а в час пик еще и занимает уйму времени. И вдобавок демонстрирует постепенное обнищание Лимы. Процветание и благополучие, даруемые Мирафлоресом и Сан-Исидро, сменяются упадком и уродством Линсе и Ла-Виктории, но иллюзорно воскресают в центре благодаря тяжеловесным громадам банков, инвестиционных фондов и страховых компаний – между ними тем не менее притулилось пестрое множество маленьких монастырей и древних домишек, каким-то чудом еще не развалившихся, – но потом, перебравшись через реку, в районе под названием Бахо-дель-Пуэнте город превращается в пустыри, где на обочинах вспухают выстроенные из всякой дряни и строительного мусора лачуги и, чередуясь с помойками, тянутся километры трущоб. В этой Лиме, оттесненной на задворки, прежде владычествовала бедность. А сейчас есть еще кровь и террор.

На проспекте Часкис полоса теряет асфальт и обретает множество ям и выбоин, но машина смогла в облаке пыли проехать еще несколько метров среди складских помещений, лавируя между фонарными столбами, которые давно лишились своих фонарей, вдребезги разбитых местной шпаной. Поскольку я еду здесь во второй раз, то уже не допускаю неосмотрительности и не проезжаю дальше пивнушки, где застрял во время первой поездки. Тогда со мной вышло нечто трагикомическое. Убедившись, что своими силами мне из грязи не выбраться, я окликнул нескольких парней, беседовавших на углу, и попросил подтолкнуть. Они подтолкнули, но лишь после того, как приставили мне нож к горлу и пригрозили зарезать, если не отдам все, чем богат. У меня отняли часы и бумажник, сняли рубашку и башмаки. Брюки великодушно оставили. Покуда они выталкивали заглохшую машину, мы вели беседу. А часто у вас убивают? Бывает. За политику? В том числе. Как раз вчера вон там, за углом, нашли обезглавленное тело с табличкой «Стукач».

Я останавливаюсь и иду вдоль помоек, одновременно – свинарников. Их обитатели роются в кучах мусора, и от мух приходится отмахиваться обеими руками. Над всей этой мерзостью и посреди нее теснятся лачуги, выстроенные из жести, из кирпича, из цинка, а иные – из цемента, из самана, из дерева, одни недавно начаты, другие наполовину готовы, но никогда не будут доведены до конца, и все они – ветхие и древние – налезают друг на друга, все уже разрушены или разрушаются, и все заполнены людьми, которые смотрят на меня так же безразлично, как и в прошлый раз. Еще несколько месяцев назад политическое насилие затрагивало бедные окраинные районы не так мощно, как центр Лимы и ее фешенебельные предместья. Но сейчас большая часть тех, кого убили или похитили отряды революционеров, армейские части или команды контрреволюционеров, проживала в этих кварталах. Сейчас стариков здесь больше, чем молодых, женщин – чем мужчин, и на миг у меня возникает впечатление, что я не в Лиме и не в прибрежной части страны, а в какой-то деревне у отрогов Анд – крестьянские сандалии-охотас, юбки-польеры, пончо, расшитые жилеты, разговоры на кечуа. Неужто в здешних смрадных трущобах, в этой грязи людям живется лучше, чем в тех горных хижинах, которые они покинули, чтобы перебраться в Лиму? Социологи, антропологи, экономисты уверяют, что, как ни странно, да, лучше. Ожиданий лучшего и надежд на выживание больше в этих зловонных помойках, нежели на плоскогорьях Анкаша, Пуно или Кахамарки, где засуха, эпидемии, бесплодие земли и безработица выкашивают население индейских поселков. Наверное, так оно и есть. Чем еще объяснить, что кто-то отдает предпочтение скученности и грязи?

– Для них это меньшее из зол, – сказал Майта. – Но если думаешь, что эти трущобы несут в себе революционный потенциал, то ты ошибаешься. Эти люди – не пролетарии, а люмпены. Они лишены классового самосознания, потому что не образуют класс. Они даже не догадываются о том, что такое классовая борьба.

– В этом мы с ними схожи, – улыбнулся Вальехос. – А что это за хрень такая?

– Это движущая сила истории, – очень серьезно, внушительным тоном объяснил Майта, войдя в роль наставника. – Борьба, которую вызывает столкновение интересов каждого класса в обществе. А эти интересы порождаются тем, какую роль играет каждый сектор общества в производстве богатства. Есть владельцы капиталов, есть хозяева земли, есть обладатели знаний. А есть те, кому не принадлежит ничего, кроме собственных рук, – это рабочие. А еще есть маргиналы, обитатели этих трущоб, люмпены. Ты запутался?

– Скорее проголодался, – зевнул Вальехос. – Эти разговоры разжигают аппетит. Давай отставим на сегодня классовую борьбу и дернем ледяного пивка. А потом я тебя приглашаю к моим старикам. Увидишь мою сестру. Это – что-то! Бедняжку держат строже, чем в казарме. Я вас познакомлю. А в следующую нашу встречу сделаю тебе сюрприз, о котором говорил.

Разговор шел в квартирке Майты: тот сидел на полу, а лейтенант – на кровати. Снаружи доносились голоса, смех, шум машин, а в воздухе, как некие невесомые зверюшки, парили пылинки.

– Да уж, так ты учением Маркса не овладеешь, – сдался наконец Майта. – И наставник тебе, прямо скажем, попался никуда не годный, так что мне пора с этим завязывать.

– Да ты лучше многих из тех, кто преподавал мне в военном училище, – со смехом ободрил его Вальехос. – Знаешь, в чем дело? Марксизм меня очень интересует. Но всякие абстракции ставят в тупик. Я человек практический, конкретный. А, кстати! Пока мы не взялись за пиво, изложить тебе мой революционный план?

– Выслушаю твой замечательный план, только если сдашь экзамен. Ну, так что все-таки за хрень эта классовая борьба?

– Это значит, что большая рыба маленькую сожрет, – расхохотался Вальехос. – Что же еще это может значить, братец ты мой? Чтобы понять, как люто ненавидят друг друга касик, владеющий тысячами гектаров земли, и его индейцы, не надо университет кончать. Ну, что, согласен? Ты опупеешь от восторга, Майта! Особенно когда увидишь мой сюрприз. Придешь завтра обедать? Хочу тебя познакомить с сестрой.

– Матушка? Сестра? Сеньорита?

– Хуанита, – решает она. – Можно на «ты», мы же примерно одногодки, да? Знакомься: это Мария.

Обе в кожаных сандалиях на босу ногу, и с банкетки, на которой я сижу, мне видны их пальцы: у Хуаниты они неподвижны, у Марии беспокойно шевелятся. Мария – черноволосая, энергичная, с массивными руками и ногами, с заметным пушком в углах губ; Хуанита – хрупкая, белокожая, светлоглазая, с отсутствующим выражением лица.

– «Пастеурину»[15] или стакан воды? – спрашивает меня Хуанита. – Лучше будет, если предпочтешь лимонад. Вода здесь – на вес золота. За ней каждый раз приходится пилить на проспект Часкис.

Обстановка напоминает мне квартирку на холме Сан-Кристобаль, которую много лет назад занимали две француженки, монахини из общины падре Фуко. Здесь тоже выбеленные голые стены, застеленный соломенными циновками и одеялами пол наводит на мысли о ските.

– Только солнца не хватает, – говорит Мария. – Падре Шарль де Фуко. Я читала его книжку «В самом сердце масс». В свое время была очень знаменита.

– Я тоже ее читала, – говорит Хуанита. – Только мало что помню. У меня и в юности память была скверная.

– Жаль, – в комнате нет ни образа Пречистой Девы, ни распятия, ни литографии, ни служебника – словом, ничего, что хотя бы намекнуло на монашеский постриг тех, кто живет здесь. – Я про память. Потому что…

– Нет-нет, его я помню. – Хуанита протягивает мне стакан лимонада и произносит уже совсем иным тоном: – А уж брата, разумеется, не забыла.

– И Майту? – я отпиваю из горлышка глоток тепловатой приторной жидкости.

– Его тоже, – кивает Хуанита. – Правда, видела его только однажды. У нас дома. Я не все запомнила, потому что говорила тогда с братом в предпоследний раз. А в последний, две недели спустя, он говорил только о своем друге Майте. Говорил с нежностью и восхищением. Это влияние было… Ну, я лучше помолчу.

– А-а, ты об этом… – Мария картонкой отгоняет мух. И она, и Хуанита носят не облачение, а юбки из тонкой шерсти и серые кофты, но по тому, как они их носят, по волосам, спрятанным под сетку, по манере говорить и двигаться видно, что они – монахини. – Хорошо еще, что речь о них, а не о нас. Сейчас могу тебе сказать: мы беспокоились. Потому что для того, что мы делаем, огласка – это очень скверно.

– А что уж такого мы делаем? – с саркастическим смешком спросил Майта. – Мы уже взяли город, захватили участки, тюрьму, завладели оружием в Хаухе. Что еще? Бежим в горы, как дикие козы?

– Вовсе не как дикие козы, – не раздражаясь, ответил лейтенант. – Можем верхом, можем на ослах, на мулах, на грузовике, на своих двоих. Пешочком – надежней всего в горах. Заметно, братец, что ты не знаешь, что такое сьерра.

– Ты прав, плохо знаю, – согласился Майта. – И мне очень стыдно.

– Чтобы избавиться от этого, пойдем со мной завтра утром в Хауху, – толкнул его локтем Вальехос. – Полный пансион и бесплатная кормежка. Ну, хоть на уик-энд, братец. Покажу тебе поле, сходим в общины, увидишь настоящее Перу. Эй, не вскрывай пакет. Пообещай, что не станешь. А не то я тебя брошу.

Они сидели на песчаном берегу Агуа-Дульсе, глядя на пустынный пляж. Чайки вились и кружились вокруг них, солоноватый влажный воздух освежал им лица. Что еще за сюрприз? Он был запакован так тщательно, словно содержал в себе нечто драгоценное. И весил немало.

– Да я бы с удовольствием съездил… – ответил Майта. – Но…

– Но у тебя ни гроша в кармане, – досказал за него Вальехос. – Не боись. Я заплачу за маршрутку.

– Ладно, там видно будет, а пока давай о главном, – настойчиво произнес Майта. – О серьезном. Ты прочел книжечку, что я тебе дал?

– Прочел с удовольствием. И все понял, кроме кое-каких русских имен. А знаешь, почему мне понравилось? Потому что там практики больше, чем теории. Что делать? Что делать? Вот Ленин знал, что делать. Он был человек действия, как и я. Или думаешь, что мой план – чушь собачья?

– Хорошо, что ты одолел ее, хорошо, что Ленин тебе понравился, это уже прогресс, – ушел от прямого ответа Майта. – Хочешь, скажу тебе кое-что? Ты прав, я под сильным впечатлением от встречи с твоей сестрой. Мне показалось, что она не похожа на монашку. И напомнила мне былые времена. Ты знаешь, что мальчишкой я веровал так же истово, как она?

– Он казался старше своих лет, – говорит Хуанита. – Ему ведь было тогда за сорок, да? А я бы дала все пятьдесят. И, поскольку мой брат выглядел очень молодо, они были похожи на отца с сыном. Это была одна из редких встреч у нас дома. Мы в ту пору жили в затворе. Не как эти девчонки, которые полдня в обители, а полдня – на улице.

Мария возражает. Она очень быстро машет картонкой у лица, отчего мухи будто шалеют. Они не только вьются в воздухе, жужжа над головами, но еще и обсели все стены, поблескивая, как шляпки вбитых в них гвоздей. «Я уже знаю, что в этом пакете, я уже знаю, что это за сюрприз», – подумал Майта. Почувствовал, как горячо стало в груди, и подумал: «Он спятил». Сколько же лет этой Хуаните? Не определить: малорослая, пряменькая, и движения, и гримаски полны сдержанной энергии, торчащие зубы постоянно покусывают нижнюю губу. Она долго жила в Испании и не там ли приняла послушание? Потому что в произношении слегка сквозит кастильский выговор, где «х» и «р» потеряли гортанность, а «с» с пришепетыванием, при этом без лимской распевности. «Майта, что ты тут делаешь? – с беспокойством спросил он себя. – На что тебе сдалась эта монашка?» Он незаметно двинул руку по влажному песку и ощупал сверток. Да, это оружие.

– Я думал, вы из одной конгрегации, – говорю я.

– Ну, значит, думать – не твой конек, – отвечает Мария. Она улыбается чаще Хуаниты, которая сохраняет серьезность, даже когда шутит. Снаружи доносится лай, такой истошный и разноголосый, что кажется – сцепилась целая свора. – Я была с пролетариями, она – с аристократами. А теперь обе оказались люмпенами.

Мы начинаем говорить о Майте и о Вальехосе, но незаметно переходим на преступления, творящиеся в квартале. Поначалу революционеры были здесь довольно сильны: средь бела дня проводили сбор средств и даже устраивали митинги. Время от времени кого-нибудь убивали и заявляли, что кара настигла предателя. Затем появились «эскадроны свободы», которые рубили головы истинным или предполагаемым сторонникам восстания, калечили их и уродовали, обливая кислотой. Насилие множилось и ширилось. Хуанита, впрочем, считает, что чисто уголовных преступлений больше, чем политических, и зачастую они маскируются под них.

– Несколько дней назад наш сосед убил жену за то, что изводила его ревностью, – рассказывает Мария. – А ее девери попытались представить дело как политическое и положили на тело жертвы пресловутую картонку «Сучка легавая».

– Вернемся к тому, что привело меня сюда, – предлагаю я. – К революции, которая начала разгораться как раз в эти годы. Которую начали Майта и твой брат. Первую из многих. Которая открыла историю, завершившуюся тем, в чем мы сейчас живем.

– Вероятно, великой не стала ни одна из революций тех лет, а стала наша, – прерывает меня Хуанита. – Разве все эти убийства и попытки переворотов привели к чему-нибудь хорошему? Нет. Насилие порождало только новое насилие. Разве оно что-нибудь изменило? И здесь, и в поселках сьерры, и везде царит небывалая нищета.

– Вы с ним говорили об этом? – спрашиваю я. – Майта говорил тебе про бедных, про обездоленных?

– Мы говорили о религии, – отвечает Хуанита. – Не думай, что я определяла тему разговора. Это он брал на себя.

– Да, я был рьяный католик, но – раньше, а потом освободился от этих иллюзий, – пробормотал Майта, жалея, что произнес эти слова, и опасаясь, что они обидят сестру Вальехоса. – А ты когда-нибудь в чем-нибудь сомневаешься?

– С той минуты, как встаю, и до той, как ложусь, – проговорила она. – С чего ты взял, что вера несовместима с сомнениями?

– Я хочу сказать вот что, – оживился Майта, – разве утверждения, будто католические колледжи предназначены готовить элиту, – это не бессовестный обман? Да разве можно внедрить в души детей из правящих классов евангельские принципы? Внушить им, как важно милосердие? Любовь к ближнему? Ты никогда не думаешь об этом?

– Думаю и об этом, и кое о чем похуже, – улыбнулась монахиня. – Верней сказать, мы думаем. Ты прав. Когда я вступила в орден, мы все считали, что, даровав этим семьям власть и богатство, Господь поручил им заботиться об их обездоленных братьях. Что, если правильно воспитывать этих девочек, ставших головой, они возложат на себя заботы об улучшении туловища, рук, ног. Но сейчас уже ни одна из нас не верит, что таким способом можно преобразовать мир.

И Майта с удивлением выслушал ее рассказ о заговоре, который они с подружками устроили в колледже. И не успокоились, пока не добились закрытия бесплатной школы для бедных в Софиануме. У каждой из девочек, плативших за обучение, имелась своя подопечная из этой школы. Их собственная беднячка. Ей приносили лакомства, сласти, кое-что из одежды, раз в год приводили к себе домой как бы на экскурсию, делали подарки. Иногда приезжали вместе с мамой, в папином автомобиле, иногда просто поручали шоферу отвезти рождественский кекс – панетон. Какой стыд, какой позор. Разве можно это считать милосердием? Они настаивали, критиковали, писали в инстанции, протестовали так упорно и усердно, что бесплатную школу в Софиануме наконец закрыли.

– Значит, мы не так уж далеки друг от друга, матушка, – удивился Майта. – Меня радует то, что вы сказали. Можно я приведу вам слова одного великого человека? Он утверждал, что, когда человечество покончит с революциями, нужными, чтобы уничтожить несправедливость, возникнет новая религия.

– А зачем нужна новая религия, если есть истинная? – ответила монахиня, протягивая ему пакетик с печеньем. – Угощайтесь.

– Это Троцкий, – уточнил Майта. – Революционер и атеист. Однако к проблеме веры относился с уважением.

– Вот это, насчет революции, которая высвобождает энергию народа, тоже понятно. – Вальехос пульнул камешком в пеликана. – Ты чего – в самом деле считаешь, что мой план никуда не годится, а? Или просто позлить меня хочешь?

– Нам казалось, что это чудовищное извращение… – Хуанита пожимает плечами, безнадежно машет рукой. – Но сейчас я спрашиваю себя: ну, ладно, извращение, деформация, всякое такое, но не лучше ли было, когда этим девочкам было где выучиться грамоте и раз в год, по крайней мере, получить гостинец? Не знаю, сейчас я не уверена, что мы поступили правильно. Что в итоге? В колледже нас было тридцать две монахини и десятка два сестер. Сейчас осталось три монахини и ни одной сестры. И в остальных колледжах по большей части пропорция такая же. Конгрегации разбиты вдребезги… И что же – полезна ли оказалась наша атака на «общественное сознание»? Самопожертвование моего брата?

Она пытается улыбнуться, словно прося прощения за то, что обнаруживает передо мной свою растерянность.

– Это логично, это ясно как дважды два, – горячился Вальехос. – Если индейцы работают на хозяина, который их эксплуатирует, они делают это спустя рукава и вырабатывают мало. Когда трудятся на себя, производят больше, и это идет на благо всего общества. Уразумел, братец?

– Но лишь при том условии, что не возникнет класс паразитов, который экспроприирует для собственной выгоды труд пролетариата и крестьянства, – объяснил ему Майта. – Лишь при том условии, что класс бюрократов не сосредоточит в своих руках такую власть, что способен будет создать новую, но столь же несправедливую структуру. Вот для того, чтобы избежать этого, Лев Давидович и разработал теорию перманентной революции. Уф, я сам одурел от своих речей.

– Хочу на футбол сходить, а ты как насчет этого? – вздохнул Вальехос. – Я удрал из Хаухи, чтобы посмотреть классический матч: «Альянса» против «У», грешно пропускать такую игру. Давай сходим, я тебя приглашаю.

– Каков же ответ на этот вопрос? – говорю я, когда она замолкает. – Безмолвная революция в те годы служила Церкви или приносила ей вред?

– Нам она послужила тем уже, что избавила от ложных иллюзий, но не от веры. О других не знаю, – говорит Мария. И, обернувшись к Хуаните: – Какой он был, этот Майта?

– Говорил мягко, был вежлив, одевался очень скромно, – вспоминает Хуанита. – Попытался было произвести на меня впечатление антирелигиозными выпадами. Но, кажется, от моих рассказов впечатление оказалось сильнее. Он ведь не знал, что творится в монастырях, в семинариях, в приходах. Он ничего не знал о нашей революции… Широко открыл глаза и сказал мне: «Значит, мы не так уж далеки друг от друга». И время подтвердило его правоту, верно ведь?

И она рассказывает, что падре Мигель, настоятель здешней церкви, который таинственно исчез года два назад, очень похож на знаменитого товарища Леонсио, в прошлом месяце руководившего кровопролитным штурмом Дворца правительства.

– Сомневаюсь я, – возражает Мария. – Падре Мигель был настоящий фанфарон. Когда говорил – казалось, из ноздрей пламя пышет, сейчас все вокруг себя воспламенит, а на самом деле он был не поджигатель, а скорей уж пожарный. Уверена, его убила полиция или «эскадроны свободы».

Да, так и есть. Не пистолет, не револьвер, а короткий, легкий автомат – черный, маслянисто поблескивающий, словно только что с завода. Майта смотрел на него как зачарованный. Потом все же сделал над собой усилие, отвел глаза от оружия, подрагивавшего у него в руках, оглянулся по сторонам, словно из-под груды книг и газет, из хаоса его комнатенки сейчас вдруг выскочат агенты, начнут тыкать в него пальцами, покатываясь со смеху: «Спекся ты, Майта…», «Погорел ты, Майта…», «Обделался сверху донизу, Майта». И подумал: «Какая неосторожность, вот же полоумный парень, винтика в башке не хватает…» Однако он не чувствовал к лейтенанту ни малейшей злости. Скорей наоборот – снисходительную нежность, которую вызывают, наверное, шалости любимого ребенка, и желание снова увидеться с ним как можно скорей. «Чтобы оттаскать его за уши, – подумал он. – Чтобы сказать ему…»

– Когда ты рядом, со мной происходит забавная штука. Не знаю, говорить тебе или нет. Надеюсь, не обидишься. Можно скажу напрямик?

Они пришли очень рано – еще даже не началась разминка, и трибуны были полупусты.

– Можно, – ответил Вальехос, по своему обыкновению выпуская дым разом изо рта и из ноздрей. – Да я знаю: ты мне скажешь, что мой революционный план – полнейшая чепуха. Или опять начнешь меня отчитывать за что-нибудь.

– Сколько мы с тобой уже знакомы? – спросил Майта. – Два месяца?

– Мы же с тобой, что называется, не разлей вода, разве нет? – ответил Вальехос, аплодируя броску маленького и очень ловкого вратаря. – Ну, так что ты хотел мне сказать?

– Что порой мне все это кажется зряшной тратой времени.

Вальехос перестал следить за игрой:

– Что именно? Снабжать меня книжками и обучать марксизму?

– Не потому, что ты не понимаешь, чему я тебя учу, – пояснил Майта. – У тебя хватает мозгов, чтобы постичь диалектический материализм или еще что-то.

– И на том спасибо, – сказал Вальехос и вновь принялся наблюдать за ходом матча. – Я подумал, ты не хочешь тратить время на такого тупицу.

– Ты вовсе не тупица, – улыбнулся Майта, глядя на повернутое к нему в профиль лицо. – Дело в том, что когда я разговариваю с тобой, узнаю, о чем ты думаешь и кто ты такой, у меня возникает впечатление, что теория, вместо того чтобы служить тебе, может принести вред.

– Ах, какой финт, еще бы чуточку – и верный гол. – Лейтенант вскочил и зааплодировал.

– В этом смысле, понимаешь? – продолжал Майта.

– Ничего я не понимаю. Я олух тупоумный, теперь это стало ясно. Ты толкуешь о том, чтобы я забыл свой план, что я поступил неправильно, когда подарил тебе автомат. Или о чем? Го-о-ол! Ну, наконец-то! Браво!

– В теории такая вот революционная спонтанность – это плохо, – сказал Майта. – Без доктрины, без научного осмысления этот порыв может сорваться в зряшную анархическую суету. Но ты инстинктивно противишься тому, чтобы теория овладела твоими помыслами. Может быть, ты и прав, может быть, благодаря этому ты избегнешь того, что случилось с нами…

– С кем? – повернул к нему голову Вальехос.

– С теми, кто так заботился о теоретическом базисе, что забывал о практической стороне и…

Он осекся, потому что на трибунах поднялся невообразимый шум: загрохотали ракеты, и на поле посыпались груды конфетти. Куда тебя занесло, Майта?

– Я не о том спрашиваю, – настойчиво сказал Вальехос, глядя не на него, а на свою сигарету: да уж не стукач ли он? – Ты сказал «с нами», а я спросил «с кем?». Почему ты не отвечаешь, братец?

– Перуанские революционеры, перуанские марксисты, – почти по слогам выговорил Майта, пристально вглядываясь в лицо лейтенанта: может, он агент, провокатор? – Мы много знаем о ленинизме и о троцкизме. Но не знаем, как донести их учение до широких масс. Вот что я имел в виду.

– Я спросила его, верит ли он, по крайней мере, в Бога и если верит, то как его политические взгляды сочетаются с христианством, – говорит Хуанита.

– Она не должна была спрашивать тебя, брат, – покаянно, виновато произнес Вальехос, когда они плыли в людском потоке вниз по ступеням стадиона. – Я прошу прощения. И не хочу, чтобы ты мне что-нибудь рассказывал.

– Что же я могу рассказать такого, чего ты не знаешь? – сказал Майта. – Я рад, что мы сходили на матч, хоть игра не удалась. Мы же сто лет не…

– Я должен тебе кое-что сказать, – упрямо сказал Вальехос и взял его за руку. – Я отлично понимаю, что ты не доверяешь мне.

– Да ты спятил! – сказал Майта. – С чего бы это мне тебе не доверять?

– Потому что я – военный и потому что ты недостаточно меня знаешь, – ответил Вальехос. – Понимаю, что ты кое-что от меня скрываешь. Я ничего не желаю знать о твоей политической жизни, Майта. Я с головы до пят открыт своим друзьям. А тебя считаю лучшим своим другом. И если сыграю с тобой нечестно, ты вправе будешь отомстить за этот самый сюрприз, который я тебе преподнес…

– Революция и католицизм несочетаемы, – мягко припечатал Майта. – Лучше не обманывать себя, матушка.

– Вы – человек невежественный и безнадежно отсталый, – с издевкой произнесла Хуанита. – Поразите меня еще свежей мыслью о том, что религия – опиум для народа. Была, во всяком случае, могла быть когда-то. Но это кончилось. Все изменилось. Революцию будем делать и мы тоже. И ничего смешного.

Значит, тогда в Перу уже началась эпоха прогрессивных священников и монахинь? Хуанита уверяет меня в этом, но я продолжаю сомневаться. В любом случае если это явление и возникло, то находилось еще в таком зачаточном и невнятном состоянии, что Майта не мог знать его. А если бы знал – обрадовался бы? Был бы он, в отрочестве посадивший себя на голодный паек, чтобы уподобиться обездоленным беднякам, счастлив узнать, что монсеньор Бамбарен, епископ этих трущоб, свой знаменитый перстень – знак своего сана – носил, как уверяла молва, на одной руке, а серп и молот – на другой? Или что падре Густаво Гутьеррес измыслил «теологию освобождения», объяснив, что долг всех добрых католиков – совершить социалистическую революцию? Или что монсеньор Мендес Арсео посоветовал мексиканским верующим отправляться на Кубу, как прежде отправлялись в Лурд? Да, несомненно. И, быть может, он, подобно многим нынешним революционерам, остался бы католиком. А производил ли он впечатление догматика, человека с твердокаменными убеждениями?

Хуанита на миг задумывается:

– Да, – кивает она. – Он казался догматиком. По крайней мере, в отношении религии он не допускал никаких отклонений или колебаний. Мы лишь однажды разговаривали с ним, и, быть может, я не до конца, не вполне поняла, что за человек он был. Потом я много думала о нем. Он оказал сильнейшее влияние на моего брата. Изменил его жизнь. Приохотил его к чтению, чего никогда не было раньше. К чтению коммунистических книг, разумеется. Я пыталась предостеречь его, спрашивала: «Ты понимаешь ли, что тебе промывают мозги?»

– Да, сестра, понимаю, но благодаря ему я столько узнал, столькому научился.

– Мой брат был идеалист, бунтарь, наделенный врожденным чувством справедливости, – добавляет Хуанита. – И в Майте он обрел наставника, который вертел им как хотел.

– По твоим словам, выходит так, что ответственность за все несет Майта? – спрашиваю я. – Ты думаешь, это он все спланировал и это он втравил Вальехоса в историю с Хаухой?

– Нет, потому что не знаю, как им пользоваться… – засомневался Майта. – Признаюсь тебе. Я ни разу в жизни даже из ракетницы не стрелял. Ну, а насчет того, что было раньше, и насчет дружбы должен кое о чем тебя предупредить.

– Не надо меня ни о чем предупреждать, я ведь уже извинился за свою бестактность, – сказал Вальехос. – Я предпочитаю одну из твоих речей. Будем продолжать тактику двоевластия, будем потихоньку выпиливать пол под ногами у буржуазии и империализма.

– Для революционера даже дружба не может быть важнее и выше революции, храни этот завет где-нибудь поближе к сердцу и никогда не забывай, – сказал Майта. – Прежде всего революция. Потом – все прочее. Это – то, что я пытался втолковать однажды твоей сестре. Мыслит она правильно, прошла она куда дальше, чем позволительно католику. Но этого мало. Если веришь в Царствие Небесное и в ад, то все земное всегда будет для тебя второстепенным. И революции так не сделаешь. Я доверяю тебе и, кроме того, считаю тебя близким другом. Если я что и скрываю от тебя, если…

– Ну, хватит-хватит, я же извинился, так что ни слова больше, – прервал его Вальехос. – Ты в самом деле никогда не стрелял? Завтра утром отправимся в Лурин и сюрприз прихватим. Я дам тебе урок. Стрелять из автомата легче, нежели уразуметь, что такое двоевластие.

– Конечно, это должно было произойти, – говорит Хуанита. Но как-то не очень уверенно. – Майта был опытный, матерый политик, профессиональный революционер. И в силу возраста и культуры полностью подчинил себе моего брата – порывистого мальчишку.

– Не знаю, не знаю, не поручусь, что было именно так, – говорю я. – Порой мне кажется, что все было наоборот.

– Чушь какая-то, – парирует Мария. – Да разве зеленый юнец мог бы вовлечь в эту безумную авантюру закаленного бойца?

Мог, матушка, мог. Майта был революционер из тени. Вся его жизнь проходила в подполье, где он вел фракционную борьбу в составе бесчисленных маленьких группок. И вот, в том возрасте, когда другие уже отходят от активной борьбы, внезапно появился тот, кто впервые распахнул перед ним двери, ведущие к действию. Что могло пленить такого человека, как он, сильнее, чем в один прекрасный день заполучить в руки автомат?

– Роман какой-то, – говорит Хуанита, улыбкой словно прося не обижаться на эти слова. – Во всяком случае, это мало похоже на реальную историю.

– Да, это в самом деле будет не реальная история, а роман, – соглашаюсь я. – Бледная тень, отдаленное и, если угодно, ложное подобие.

– Но зачем же в этом случае столько трудов? – насмешливо продолжает она. – Зачем пытаться проверить истинность прошлых событий, зачем выспрашивать меня о них? Не лучше ли с самого начала писать ложь?

– Затем, что я реалист и в своих романах всегда стараюсь лгать со знанием дела, – говорю я. – Таков мой метод работы. Думаю, только так и можно сочинять истории, начиная с той, которую пишут заглавными буквами.

– Я спрашиваю себя, доведется ли мне когда-нибудь узнать такую, – перебивает меня Мария. – Или и в ней выдумок столько же, сколько в романах, а может еще больше. Ну, вот, например, то, о чем мы говорили недавно. Столько было разговоров о «красных падре», о проникновении марксизма в церковь… И все же никому в голову не пришло самое простое объяснение.

– Какое же?

– Отчаянье и ярость, которые день и ночь соседствуют с голодом и болезнями… ощущение своей беспомощности перед этой несправедливостью, – все так же мягко и осторожно произнес Майта, и монахиня заметила, что он едва шевелит губами. – И прежде всего – осознание того, что люди, которые могли бы что-либо сделать, не делают ничего и никогда. Я имею в виду политиков, богачей, тех, кто, как говорится, бога за бороду держит, кто правит миром.

– И вот… вот из-за этого утратить веру? – ошеломленно сказала сестра Вальехоса. – Казалось бы, это должно укрепить ее… должно…

Тон Майты стал жестче:

– Как бы крепка ни была вера, настает момент, когда говоришь: довольно! Не может быть, чтобы единственным лекарством от этой вопиющей несправедливости было обещание вечной жизни. А ведь было именно так, матушка. Люди видели, что ад – вот он, на улицах Лимы. Особенно в Монтоне. Вы знаете, что такое Монтон?

Возникший одним из первых городской район, он ничем не хуже, не бедней того, где живут Хуанита и Мария. Так уж совпало, что после признания Майты монахине положение сильно осложнилось: трущобы расползались все шире, а к нищете и безработице добавились убийства. Неужели и впрямь то, каким стал Монтон полвека назад, превратило блаженного в мятежника? Однако жизнь в этом мире тем не менее не воздействовала схожим образом на Хуаниту и Марию. Обе не производили впечатления людей отчаявшихся, или смирившихся, или пылающих яростью, и, насколько я могу судить, тесное соседство с этим каждодневным зверством не убедило их, что единственное решение – в убийствах и бомбах. Обе остались глубоко верующими, не так ли? По-прежнему ли гремело эхо выстрелов на пустыре Лурина?

– Нет. – Вальехос прицелился и нажал на спуск, и выстрел треснул тише, чем ожидал Майта. Ладони его взмокли от возбуждения. – Это было не для меня, я наврал. На самом деле я привез эти книжки в Хауху для хосефинов[16]. Я доверяю тебе, Майта. И расскажу такое, чего не рассказал бы даже человеку, которого люблю больше всего на свете, – моей сестре.

С этими словами он вложил автомат в руки Майте. Показал, куда упирать, как снимать с предохранителя, целиться, нажимать на спуск, заряжать и перезаряжать.

– Ну и зря, о таком не рассказывают, – с укором сказал Майта: голос его звучал иначе после того, как от пуль, выпущенных его рукой, затрясся ствол и дрожь от очереди отдалась во всем теле. Вдалеке простиралась песчаная пустошь – желтоватая, охристая, голубоватая, равнодушная. – Ради элементарной безопасности. И это касается не тебя, а остальных, как ты не понимаешь? Со своей жизнью человек имеет право делать все, что в голову взбредет. Но подвергать риску товарищей, революцию, всего лишь, чтобы показать, что доверяет другу, – нет. А если бы я работал на полицию?

– Не гож ты для этого дела, – рассмеялся Вальехос. – И даже если бы захотел, все равно стукача из тебя бы не вышло. Ну, что? Правда же, это проще простого?

– Да, в самом деле, очень просто, – кивнул Майта, ощупывая ствол и чувствуя, как обжигает пальцы. – И больше ни слова о хосефинах. Не нужны мне такие доказательства дружбы, чушь это собачья, а не дружба.

Поднявшийся горячий ветер стал швырять в лица песчинки. Ничего не скажешь – место лейтенант выбрал правильное: в этой пустыне никто выстрелов не услышит. Однако не стоит думать, что он уже всему научил Майту. Самое главное – научиться не заряжать-разряжать, целиться и стрелять, а разбирать-собирать и чистить оружие.

– Я тебе не просто так это рассказал, – сказал Вальехос, показывая, что надо возвращаться на шоссе, пока облако пыли не накрыло их. – И мне нужна твоя помощь, брат. В колледже Святого Иосифа – там, в Хаухе, – есть несколько мальчишек. Совсем зеленые, учатся классе в четвертом-пятом. Мы подружились, когда в футбол играли в тюремном дворе.

Отвернув головы от ветра, увязая по щиколотку в рыхлом песке, они шли вперед, и Майта так заинтересовался словами Вальехоса, что вдруг позабыл о стрельбе и о том восторге, который охватывал его еще минуту назад. Но, переборов любопытство, все же не преминул напомнить:

– Не рассказывай ничего такого, о чем потом пожалеешь.

– Да молчи уж… – Вальехос, спасаясь от песка, обвязал лицо платком. – Ну и вот: сперва футбол, потом пиво пили, на вечеринки ходили, в кино, разговаривали много… И когда сдружились, я постарался научить их всему тому, что узнал от тебя. Помогает мне их учитель из колледжа Святого Иосифа. Говорит, что он тоже социалист.

– Он учит марксизму? – спросил Майта.

– Ну да, это ведь настоящая наука, – размахивал руками лейтенант. – Противоядие от всей этой идеалистической, метафизической похабени, которой их пичкают. Как со свойственной тебе образностью сказал бы ты, брат мой.

Совсем недавно, обучая Майту обращению с оружием, это был властный и умелый атлет. А теперь – застенчивый паренек, который смущался, рассказывая то, что рассказывал. Майта смотрел на него сквозь завесу песчаного дождя. И представлял, как женщины целуют это резко очерченное, правильное лицо, впиваются в красиво вырезанные губы, извиваются под этим литым телом.

– Знаешь, ты меня просто ошеломил, – воскликнул он. – Я-то думал, мои лекции по марксизму наводят на тебя скуку смертную.

– Ну, бывает иногда, врать не стану, а иногда перестаю что-либо понимать, – признался Вальехос. – Вот, скажем, перманентная революция. Слишком много там разного для одного понятия. У моих ребятишек голова бы пошла кругом от такого, мозги бы закипели. Потому я и прошу тебя приехать в Хауху. Приложи руку к этому. Эти ребятишки – настоящий динамит, Майта.

– Ну, конечно, мы остаемся монахинями, хоть и не носим облачение, – улыбается Мария. – Мы не обеты даем, а выполняем свои обязанности. Нас освободили от преподавания в колледже и разрешили работать здесь. Община помогает чем может.

Интересно, есть ли у Хуаниты и Марии ощущение того, что от них, поселившихся в этом квартале, есть действенная помощь? Наверняка – иначе не объяснить, зачем они в нынешних обстоятельствах идут на такой риск. Дня не проходит без покушения на священника, монашку, социальную работницу. Оставляя в стороне вопрос, есть от них польза или нет ее, нельзя не позавидовать их вере, в которой они черпают силы противостоять каждодневному ужасу. Говорю им, что, покуда добирался до их жилища, мне казалось, что прохожу все круги ада.

– Там, наверное, еще хуже, – без улыбки замечает Хуанита.

– Ты раньше не бывал в этом новом поселке? – вмешивается Мария.

– Нет, в Монтоне не приходилось, – отвечает Хуанита.

– Ну, конечно, много раз, еще мальчишкой, когда был таким пламенным католиком, – ответил Майта, и она заметила, как по лицу его пробегает тень – воспоминаний, ностальгии? – Вместе с ребятами из «Католического действия». В этом квартале помещалась канадская миссия. Два священника и несколько мирян. Помню одного падре – молодой такой, высокий краснолицый доктор. «Ничего из того, чему я научился, не пригодилось», – говорил он. Ему было невыносимо знать, что дети мрут как мухи от туберкулеза, а страницы газет пестрят описаниями празднеств, свадебных торжеств, банкетов богачей. Мне было пятнадцать лет в ту пору. Я возвращался домой, а по вечерам не мог молиться. И думал: «Господь не слышит. Заткнул уши, закрыл глаза, чтобы не видеть, что творится в Монтоне». И вот однажды меня осенило. Чтобы по-настоящему бороться против всего этого, матушка, надо перестать верить в Бога.

Хуаните показалось тогда, что из верных посылок он делает совершенно нелепый вывод, и она ему об этом сказала. Но неподдельное волнение, с которым говорил Майта, передалось ей.

– На меня тоже порой нападала тоска из-за моей веры, – сказала она. – Но, к счастью, до сих пор мне не случалось требовать отчета у Господа.

– Мы же обсуждаем не только теорию, но и практические вопросы, – продолжал Вальехос. Они шли по направлению к Лиме, запрятав автомат в большую сумку, стараясь остановить каждую попутную машину, будь то грузовик или автобус.

– Практические вопросы – это рецепты приготовления коктейлей Молотова, динамитных шашек и бомб? – поддел его Майта. – Такие же практические, как твой давешний революционный план?

– Всему свое время, брат мой, – все так же весело отвечал ему Вальехос. – Нет, пока практические вопросы – это как попадать в сельские общины, чтобы увидеть вблизи проблемы крестьянства. Проблемы и способы их решения. Потому что эти индейцы начинают мало-помалу просыпаться, шевелиться, захватывать земли, на которые претендуют столетиями.

– Ты, наверное, хотел сказать не «захватывать», а «возвращать себе»? – пробормотал Майта. Он смотрел на Вальехоса с любопытством и слегка растерянно, как если бы ему после многих недель общения открылось вдруг его истинное лицо. – Это их земли, не забудь.

– Точно! Это я и хотел сказать! – кивнул лейтенант. – Мы приходим к ним, разговариваем с ними, и ребята своими глазами видят, как индейцы, без помощи какой-либо партии, сами начинают рвать свои оковы. И усваивают пути, по которым в эту страну придет революция. Учитель этот – Убильюс его зовут – подтянул меня по теории, но ты мне помог во сто крат больше, брат мой. В Хауху приедешь?

– Слушаю тебя разинув рот, – ответил Майта.

– Закрой скорей, песок набьется, – засмеялся Вальехос. – Смотри, маршрутка вроде притормаживает.

– То есть, иначе говоря, ты набрал собственную команду и все такое… – сказал Майта, протирая запорошенные глаза. – Сколотил марксистский кружок. В Хаухе! И установил связь с крестьянской базой. То есть…

– То есть, пока ты говоришь о революции, я ее делаю. – Лейтенант хлопнул его по спине. – Да, черт возьми, все так! Я – человек действия. А ты – теоретик. Мы должны объединиться. Теория неотделима от практики. Мы двинемся на этот городок, и черта с два нас кто остановит. Мы совершим великие дела. На-ка, держи пять и поклянись, что приедешь в Хауху. Наше Перу великолепно!

Он напоминал восторженного подростка – только в безупречной военной форме и с высоко подбритыми висками. Майта был рад снова оказаться рядом с ним. Усевшись за угловой столик, заказали китайцу две чашки кофе, и Майте отчего-то вдруг пришло в голову, что, будь они мальчишками-ровесниками, непременно устроили бы кровное братание.

– Сейчас в церкви появилось много таких священников и монахинь, как этот канадец, – безмятежно произнесла матушка. – Церковь испокон веку знала, что такое нищета, и, что бы там ни говорили, всегда старалась как могла облегчить людям ее бремя. Правда, теперь она поняла, что несправедливость – явление не индивидуальное, но социальное. Не принимает она и того, что меньшинству принадлежит все, а большинству – ничего. Мы сознаем, что в таких условиях чисто духовная помощь становится просто издевкой… Впрочем, я отвлеклась от темы.

– Нет-нет, не отвлеклась, – ободрил ее Майта. – Нищета, миллионы голодающих в Перу. Вот единственная тема, которая заслуживает обсуждения. Есть ли решение проблемы? Какое? У кого оно? У Бога? Нет, матушка. У революции.

За окном темнеет, и, взглянув на часы, я понимаю, что сижу здесь уже часа четыре. Мне хотелось бы услышать то, что услышала Хуанита, услышала из уст Майты, который рассказал, как тот утратил веру. Во время разговора в полуоткрытые двери просовываются головы детей: они смотрят и, не увидев ничего интересного, исчезают. Сколькие из них будут привлечены к восстанию? Упоминал ли мой одноклассник о своих поездках в Монтон на помощь к священникам из канадской миссии? Сколькие из них станут убийцами или будут убиты? Хуанита вышла на минуту в смежную комнату амбулатории узнать, нет ли новостей. Каждый ли день, после уроков в Салезианском колледже или только по воскресеньям? Амбулатория работает с восьми до девяти, там принимают поочередно два врача, а днем приезжают сестра и санитар – делать прививки или оказывать неотложную помощь. Помогал ли Майта рыжему священнику, который пребывал в отчаянии и ярости от того, что должен хоронить умерших от недоедания или болезней, наворачивались ли слезы на глаза этого жарко верующего мальчика, колотилось ли его маленькое сердечко, возносился ли он в своем воспаленном воображении в небеса с вопросом: «Господи, почему, почему же ты допускаешь такое?» Впритык к амбулатории стоит дощатый домик, где действует «Ассьон комуналь». Эта организация вместе с амбулаторией и держит Хуаниту и Марию в квартале трущоб. Так ли выглядела канадская миссия, когда в ней волонтером работал Майта? Приезжал ли туда и адвокат, бесплатно консультировавший местных жителей по всяким юридическим делам, бывал ли здесь и техник, обучавший крестьян началам производства? Майта, погруженный в эту нищету, ходил здесь и чувствовал, как вера его начинает вянуть и блекнуть, а нам, своим одноклассникам, не говорил ни слова. Со мной он по-прежнему обсуждал сериалы и то, как было бы хорошо снять кино по «Графу Монте-Кристо». Хуанита и Мария рассказывают, что работали на фабрике в Сан-Хуан-де-Лариганчо. А когда предприятие лопнуло, целиком посвятили себя «Ассьон комуналь» и жили на скудное ежемесячное жалованье, получаемое от местных отделений. Почему она была так откровенна с человеком, которого видела впервые в жизни? Потому что была монахиней, потому что он вызывал у нее добрые чувства, потому что приходилась сестрой его новому другу или потому что воспоминание о пылкой вере мальчика из Салезианского колледжа внезапно отозвалось в душе светлой грустью?

– Когда начались покушения, нам, конечно, стало страшно, – говорит Мария. – Боялись, что подложат бомбу и все это разнесут. Однако вот уж сколько времени прошло, а о нас даже не вспомнили. Повезло. Сколько крови те и другие пролили в квартале, а нас покуда не трогают.

– У вас в семье все очень набожны? – спросил Майта. – Вам, наверное, нелегко пришлось, когда решили…

– Моя родня верует скорее по привычке, нежели по убеждению, – улыбнулась монахиня. – Рутина, как и во многих семьях. Конечно, было нелегко. Они дар речи потеряли, когда я объявила, что собираюсь принять постриг. Для мамы это было как конец света, для отца – все равно что заживо похоронить дочь. Но потом свыклись с этой мыслью.

– Сын – в армии, дочь – в монастыре, – сказал Майта. – Типичная история для всех аристократических семей в колониях.

– Иди-ка сюда, – подозвал его из-за стола Вальехос. – Поговори немножко и с прочими членами семьи. А то оккупировал мою сестрицу, а мы и так ее не видим.

Обе они по утрам дают уроки в школе при «Ассьон комуналь». По воскресеньям, когда приезжает падре служить мессу, собираются прихожане. В последнее время – нечасто: после того как в церкви взорвали заряд динамита, у него нервы не в порядке.

– Похоже, что бомбу подложили не «эскадроны свободы», а какая-то местная шпана просто для развлечения, потому что знали: падре трусоват, – говорит Мария. – Бедняга никогда ни в какую политику не лез, а единственная его слабость – это карамельки. Так перепугался от этого взрыва, что потерял десять с лишним кило.

– Тебе, наверное, кажется, что я говорю о нем зло, с досадой? – На лице Хуаниты – любопытство, и я вижу, что она спрашивает не просто так, не разговор поддержать: видно, что это давно уже заботит и тяготит ее.

– Нет, ничего такого не вижу. Но вот я заметил, что ты избегаешь называть Майту по имени. Как угодно, только не Майта. Это из-за Хаухи? Из-за того, что ты уверена: это он послал туда Вальехоса?

– Нет, не уверена, – качает головой Хуанита. – Наверное, и брат тоже несет свою долю ответственности. Но должна признать, хоть мне это и нелегко, что недоброе чувство осталось… нет, не из-за Хаухи. А из-за того, что посеял в нем сомнения. При нашей последней встрече я спросила его: «Ты тоже станешь безбожником, как твой друг Майта?» Он ответил мне не так, как я ожидала. Пожал плечами и сказал:

– Вероятней всего, сестрица, потому что прежде всего – революция.

– Вот и падре Эрнесто Карденаль[17] говорил, что революция – прежде всего, – вспоминает Мария. И добавляет, что неизвестно почему этот рыжий падре из истории Майты объяснил ей, чем был для нее приезд в Перу сперва Ивана Иллича[18], а потом – Эрнесто Карденаля.

– Да, это так: что сказал бы мне Майта в тот вечер, если бы знал, что в самой церкви могут звучать подобные речи, – говорит Хуанита. – И, хотя мне казалось, что я уже в полнейшем курсе дела, Иван Иллич меня просто ошеломил. Из уст священника слышать такое? Вот, значит, до чего дошла наша революция? И теперь она не безмолвствовала.

– Но от Ивана Иллича мы еще ничего не слышали, – уточняет Мария, и ее голубые глаза искрятся лукавством. – Чтобы узнать, что есть добро, надо было послушать Эрнесто Карденаля. Мы, несколько сестер, добились специального разрешения отправиться на его лекции в Национальном институте культуры и в Театре Пардо-и-Альяга.

– Он, кажется, у себя в стране даже министром был, да? – спрашивает Хуанита. – Политик с ног до головы.

– Да, я поеду с тобой в Хауху, – еле слышным голосом пообещал Майта. – Только, прошу тебя, никому ни слова. Особенно после того, что ты мне рассказал. То, что вы со своими ребятишками устраиваете, называется «подрывная деятельность». И ты рискуешь не только карьерой, но и многим другим.

– И это ты мне говоришь?! Ты, человек, который при каждой встрече агитирует меня?

Оба рассмеялись, и китаец, подавая им кофе, спросил, что за анекдот их так развеселил. «Про Отто и Фрица», – объяснил лейтенант.

– Когда в следующий раз будешь в Лиме, назначим дату моего приезда в Хауху, – пообещал Майта. – Но поклянись, что о моем приезде своим не скажешь ни слова.

– Вечные секреты… У тебя прямо мания какая-то, – сказал Вальехос. – Да, я знаю, что безопасность жизненно важна. Но нельзя же быть таким трусом, брат. Кстати о секретах. Пепоте, этот хмырь, – ну, помнишь, он был на именинах у твоей крестной? – отбил у меня Альси. Я было разлетелся к ней, а навстречу идут они. Под ручку. Она говорит: «Познакомься, мой жених». Ну, третий, как известно, лишний.

Его вроде бы это не огорчало, потому что рассказывал он смеясь. Нет-нет, он ничего не скажет ни хосефинам, ни Убильюсу, сделаем им сюрприз. А теперь пора бежать во весь дух, со всех ног. Они распрощались за руку, и Майта смотрел, как он, в военной форме особенно статный и ладный, выходит из распивочной на проспект Испании. И, глядя ему вслед, подумал, что они уже в третий раз встречаются в этой пивнушке. Разумно ли это? Префектура – совсем рядом, и сюда захаживали многие агенты. Стало быть, он на свой страх и риск создал марксистский кружок. Кто бы мог подумать? Сощурившись, он увидел там, на высоте трех с лишним тысяч метров, юные лица этих горцев, прямые волосы, широкие грудные клетки. Увидел, как они, взмокшие и восторженные, гоняют мяч. И лейтенант носится с ними вместе, как равный с равными, однако он выше ростом, ловчей, сильней, проворней, он пасует, перехватывает, финтит, и при каждом прыжке, финте, пасе мускулы его играют. Майта видит, как после игры они набиваются в его комнату с выбеленными стенами и в окнах ее проплывают белые облака, облепляя лиловые верхушки гор. Мальчишки внимательно слушают лейтенанта, а он показывает им «Что делать?» Ленина и говорит: «Это же просто динамит». Майта не смеялся. Не испытывал ни малейшего желания трунить над ним, повторять то, что говорил когда-то своим товарищам по партии: «Молодой еще, но с хорошей закваской» или «Ничего, подрастет – перебесится». Он чувствовал в эту минуту уважение к Вальехосу, а помимо того, нечто вроде зависти к его молодости и пылкости и еще что-то – нечто сокровенное и теплое. На ближайшем пленуме ЦК он потребует глубоко обсудить вопрос, почему события в Хаухе пошли так, а не иначе. Он уже собирался встать из-за своего углового столика – по счету перед уходом заплатил Вальехос – и тут обнаружил, что брюки его топорщатся спереди. Горело лицо и все тело. Он понял, что дрожит от вожделения.

– Мы тебя проводим, – говорит Хуанита.

Выйдя за порог, в сумерках, которые вот-вот сменятся темнотой, мы немного поспорили. Я говорил: не стоит, я оставил машину примерно в километре отсюда, к чему вам такие прогулки ночью.

– Да уж не из учтивости, – говорит Мария. – Не хотим, чтобы тебя снова ограбили.

– А с меня сейчас нечего взять, – говорю я. – Ключи от машины и вот эта тетрадка. Да и в ней немного записано. То, что не остается в памяти, для романа не годится.

Однако разубедить их не удается, и они выходят со мной в смрадную грязь квартала. Они идут по бокам, и я называю их своими телохранительницами, покуда мы ступаем вдоль безумного нагромождения лачуг, землянок, ларьков, хлевов, барахтающихся в грязи существ, выныривающих невесть откуда собак. Кажется, что все здешние обитатели вышли к дверям своих жилищ или прогуливаются по жидкой грязи: звучат разговоры, шуточки, иногда – брань. Порой я, хоть внимательно смотрю себе под ноги, спотыкаюсь о камень или на рытвине, а мои спутницы идут так уверенно и свободно, словно знают все препятствия наперечет.

– Грабежи и разбой – хуже политических преступлений, – говорит Хуанита. – Всему виной безработица и наркотики. Разумеется, тут всегда хватало ворья. Но раньше местные дома у себя не бесчинствовали, а отправлялись грабить богатых куда-нибудь подальше. Но из-за все той же безработицы и наркотиков, из-за войны у них исчезло чуть ли не начисто само понятие добрососедства. Теперь бедняки грабят и убивают бедняков.

Это стало сущим бедствием, добавляет она. Чуть стемнеет, без ножа в кармане никто на улицу не сунется, если только ты не головорез или не до чертей допившийся забулдыга, потому что все знают – ограбят. Воры вламываются в дома средь бела дня, а грабежи теперь часто вырождаются в убийства. Люди охвачены самым беспросветным отчаяньем, и от этого-то и происходит все, что происходит. Вот, к примеру, когда в соседнем поселке жители поймали какого-то бедолагу, который пытался изнасиловать девочку, его облили керосином и сожгли заживо.

– Вчера тут обнаружили лабораторию, где изготовляли кокаин, – говорит Мария.

Что подумал бы обо всем этом Майта? В его времена наркотиков практически не существовало: это была изысканная забава богемных прожигателей жизни. Зато теперь… Теперь нельзя хранить медикаменты в амбулаториях, слышу я. Их теперь уносят домой и прячут в потайных местах, где-нибудь под сундуками. Потому что каждую ночь здешние жители шарят в поисках таблеток, ампул, порошков. Не для лечения – на то есть амбулатории, где лекарства выписывают бесплатно. А для кайфа. Они уверены, что любое лекарство содержит наркотик, и глотают все, что попадется под руку. И многие приходят наутро в поликлиники с жалобами на понос, рвоту и еще что-нибудь похлеще. Местные мальчишки опьяняются кожурой бананов, листьями древовидного дурмана, смолой, всем, что только можно себе представить. Что сказал бы об этом Майта? Угадать не могу, а кроме того, не могу сосредоточиться на воспоминании о нем: его лицо то возникает передо мной, то исчезает, как манящие огни.

Дойдя до помоек, слышим, как хрюкают и возятся там обитатели хлевов. Смрад становится все плотнее и гуще. Я настоятельно прошу монахинь вернуться домой, но они отказываются. Это самый опасный участок. Потому ли я не могу сосредоточиться на Майте, что перед лицом такого ужаса его история блекнет и испаряется? Любой незнакомец становится здесь вожделенной добычей – это слышится мне голос Марии?

– Это еще и «квартал красных фонарей», – добавляет Хуанита. Или же дело тут не в Майте, а в том, что при виде этой жути литература становится чем-то зряшным и ничтожным? – Плачевная участь, а? Продавать себя, чтобы выжить, само по себе ужасно. Но делать это здесь, среди куч мусора и свиней…

– Клиенты находятся, – отвечает Мария.

Тягостная мысль приходит мне в голову. Да, подобно тому канадскому священнику, о котором рассказал мне Майта, я тоже позволяю отчаянию пересилить меня, и я не напишу этот роман. Он никому не поможет; при всей своей эфемерности роман – это нечто, тогда как отчаяние – ничто. Неужели они чувствуют себя в безопасности, ковыляя вечером по этому кварталу? До сих пор, слава богу, ничего не случалось с ними. Даже буйные пьяницы, которые вполне могли бы не знать их в лицо, не попались.

– Да нет, просто мы очень уродливы и никого не можем прельстить, – с хохотом говорит Мария.

– Тут на двоих медиков напали, – говорит Хуанита. – Но они тем не менее продолжают ходить по вызовам.

Я пытаюсь продолжить разговор, но отвлекаюсь, я стараюсь снова думать о Майте, но и это не получается, потому что его образ снова и снова смешивается с образом Эрнесто Карденаля – таким, каков был поэт, когда – лет пятнадцать назад это было? – приезжал в Лиму и произвел такое впечатление на Марию. Я не сказал им, что тоже ходил послушать его в Национальный институт культуры и в Театр Пардо-и-Альяга и что тоже остался под сильным впечатлением. Не сказал и о том, что горько жалею, что слышал его, потому что с тех самых пор не могу читать его стихи, которые прежде мне так нравились. Но ведь это несправедливо, а? И как одно вяжется с другим? Должно вязаться, но как – объяснить не могу. Однако же как-то вяжется, раз я это испытал на себе. Он появился на сцене одетый под Че Гевару и в начавшейся дискуссии на демагогию провокаторов из зала отвечал демагогией еще более хлесткой, нежели они хотели бы услышать. Он делал и говорил все то, что нужно, чтобы заслужить одобрение и снискать аплодисменты самых твердолобых зрителей: Царство Божье ничем не отличается от коммунистического общества; Церковь стала шлюхой, но благодаря революции вновь обретет утраченную чистоту, как произошло сейчас на Кубе; Ватикан, логово капиталистов, который всегда защищал интересы власть имущих, сделался теперь лакеем Пентагона; однопартийная система на Кубе и в СССР означает, что элита служит ферментом трудящихся масс, в точности так, как хотел Христос, который создал Церковь из народа; выступать против каторжных трудовых лагерей в СССР аморально, потому что тем самым подпеваешь капиталистической пропаганде. И, наконец, финал, когда, театрально помахивая руками, он заявил во всеуслышание, что недавний циклон в Никарагуа был вызван испытаниями американских баллистических ракет… До сих пор во мне живо ощущение фальши и фиглярства, оставленное этим выступлением. И с тех самых пор я избегаю личного знакомства с писателями, творчество которых мне нравится, дабы не вышло у меня с ними то, что вышло с Эрнесто Карденалем: со страниц его книг, разъедая их, как кислота, встает воспоминание о человеке, их написавшем.

Мы подходим к машине. Передняя левая дверь взломана. В отместку за то, что поживиться было нечем, вор вспорол обивку кресла и, судя по характерному пятну, еще и помочился на него. Я говорю Хуаните и Марии, что это было с его стороны очень любезно, потому что мне придется наконец сменить обивку, которой сто лет в обед. Но они, обескураженные, рассерженные, наперебой выражают мне сочувствие.