Адриан ван Нюландт ведет меня через холл в комнату, расположенную в передней части дома. Сквозь окна льется солнечный свет и доносится шум с набережной и канала.

У окна за мольбертом стоит женщина, она полностью погружена в работу. Услышав шаги, она сердито оборачивается.

– Бригитта, познакомься с нашей новой экономкой. Ее зовут Катрейн Барентсдохтер, – говорит Адриан.

Я делаю несколько шагов вперед и приседаю в книксене. Госпожа ван Нюландт совсем молода, примерно моего возраста, и смотрит на меня без особого интереса.

– Очень рада, госпожа, – говорю я, не дождавшись от нее приветствия.

– Она приступает сегодня? – спрашивает Бригитта мужа. – Прекрасно, значит, Грита больше не будет меня беспокоить. А сейчас прошу меня извинить, мне надо работать. – Она внимательно смотрит на картину, которую пишет, и макает кисточку в краску.

Адриан жестом просит меня выйти и затем показывает мне дом. Он огромный: наверху расположены спальни, а еще выше чердак с альковами для прислуги. На первом этаже находятся холл и парадная приемная, а в задней части дома – гостиная, столовая и кухня. Адриан рассказывает, что парадная комната используется только для приема гостей и что в мои задачи входит поддерживать ее в чистоте. Служанке туда заходить запрещено.

– Будь особенно осторожна вот с чем, – и он показывает на две блестящие бело-синие вазы, стоящие на полу по обе стороны от камина. – Их не передвигай, убирайся только вокруг. И следи, чтобы не задеть их. Вазы очень дорогие.

Я восхищенно смотрю на них.

– Понимаю. Они бесподобны.

– Они привезены из Китая и сделаны из фарфора, это особый вид керамики.

– Можно рассмотреть их поближе?

– Главное – не трогай.

Я осторожно и почтительно присаживаюсь на корточки у одной из ваз и изучаю причудливые изображения, нанесенные синей краской разных оттенков на белоснежную основу. Такой идеально белой керамики я еще никогда не видела.

– Из Китая, – повторяю я. – Он ведь далеко?

– На другом краю мира. Ну что, идем?

Я встаю и следую за ним. Странно, что распоряжения по поводу ведения домашнего хозяйства мне дает сам господин, а не его супруга. Судя по всему, Бригитте ван Нюландт до таких вещей совсем нет дела.

Хозяин рассказывает, что да как, а я внимательно слушаю и с огромным удивлением смотрю по сторонам. Вот, значит, как в Амстердаме живут богатые люди: в их домах повсюду картины, восточный фарфор и серебро. Дубовая мебель украшена резьбой, альковы скрыты от глаз бархатными занавесями, пол выложен черно-белым кафелем, а стены либо отделаны плиткой, либо обшиты деревянными панелями по низу.

Удивляет меня и кухня: она гораздо больше, чем я привыкла, и оснащена судомойней. Оловянная и керамическая посуда убрана в буфеты, а не стоит на полках, прибитых к стенам. Очаг занимает значительную часть стены, а посередине кухни установлен длинный стол. Дверь с распахнутой верхней створкой ведет во внутренний дворик.

Адриан выходит во двор, я иду следом. Девушка, развешивающая на веревке белье, оборачивается к нам.

– Грита, познакомься, это наша новая экономка. Она будет работать прямо с сегодняшнего дня. Ты ей тут все покажешь лучше меня.

Девушка робко мне кивает.

Не говоря больше ни слова, Адриан уходит. Мы с Гритой какое-то время молчим.

– Ну что ж, за работу, – наконец произношу я. – Как закончишь развешивать белье, Грита, помоги мне на кухне. Там и поговорим.

Я ласково ей улыбаюсь, отворачиваюсь и возвращаюсь в дом.

Грите только что исполнилось пятнадцать. За то время, что она была вынуждена справляться без экономки, она привыкла к свободе, однако ей приходилось выполнять в два раза больше работы.

– Хашье заболела и через несколько дней умерла. Она уже старая была, лет сорок где-то, – докладывает она мне по дороге на овощной рынок на канале Принца[18]. – Я рада, что вы к нам нанялись. Одна я с трудом управлялась.

– Если тебе нужно что-то уточнить, ты идешь к хозяину или к хозяйке? – задаю я интересующий меня вопрос.

– К хозяину, хотя он не так часто бывает дома. А госпожа сердится на меня, если я мешаю ей рисовать.

– Неужели она целыми днями пишет картины?

– Нет, но ей не хочется ни во что вникать, даже когда она уже закончила. Домашние дела ее не интересуют. Такое впечатление, что она в этом мире лишь наполовину.

Я вспоминаю отсутствующий взгляд Бригитты и понимаю, чтó Грита имеет в виду.

– Кажется, у хозяина есть брат. Он здесь часто бывает?

– Да, когда он не в плавании, то живет у нас. У него есть своя спальня в задней части дома. Господин Маттиас очень милый. Однажды он привез мне гребень. Не помню откуда, но точно издалека.

– Здорово. А когда господин Маттиас приедет в следующий раз?

– Кажется, он уехал на неделю.

– Понятно. А ты сама откуда, Грита?

– Из Слотердейка. Это деревня недалеко отсюда.

– Часто видишься с родными?

– Как получится, но с тех пор, как умерла Хашье, я еще ни разу не была дома.

Я искоса смотрю на погрустневшую девушку.

– Уверена, что в скором времени тебе разрешат съездить домой. Я поговорю с хозяином.

Грита тут же приободряется.

– О, было бы хорошо! Видите рынок на мосту? Там я всегда покупаю овощи. А рыбу – на площади Дамплейн, но сельдь лучше брать у Башни селедочников. Молочный рынок – у Сушильни[19]. Пиво я беру здесь, за углом, на Пивоваренном канале, у Хасселаров. – От ее застенчивости не осталось и следа, она болтает без умолку, просвещая меня обо всех известных ей пройдохах и честных торговцах.

Когда мы с полными корзинками провизии возвращаемся домой, я наливаю две кружки столового пива[20] и ставлю их на стол.

– Присядь, Грита, давай передохнем.

Она смотрит на меня с удивлением и садится.

– Что ж, – говорю я. – Всему свое время, и работе, и отдыху. Кажется, ты последние недели трудилась не покладая рук.

– От Хашье мне крепко доставалось, если она видела, что я ничем не занята.

– От меня можешь такого не ждать, – отвечаю я. – Главное, чтобы работа была сделана. А уж вдвоем-то мы с ней справимся.

Отдыхаем мы недолго. Из мастерской сначала доносятся звуки, как будто что-то швыряют, а затем рыдания. Я встревоженно смотрю на Гриту.

– Это госпожа, – говорит она. – С ней такое случается.

– Схожу посмотрю. – Я отодвигаю стул от стола.

– Возьмите вот это. – Грита встает, берет кувшин и наполняет кружку. – Это лекарство для нее.

– Что за лекарство?

– Все время забываю, как оно называется. Его растворяют в вине.

Я киваю, беру кружку и иду в сторону холла. Из мастерской Бригитты опять доносится шум. Я ускоряю шаг и, не постучавшись, открываю дверь.

Хозяйка стоит у окна, на ее синем платье видны следы краски, волосы растрепаны. Она сорвала с себя чепец и кинула его на пол, к баночкам с краской и кисточкам. Мольберт валяется посреди комнаты, прямо на картине, над которой Бригитта работала.

Несколько баночек краски она швырнула в стену, отчего на той образовался своеобразный натюрморт.

Я быстро оглядываю комнату и принимаю решение, что уборкой займусь потом, сначала помогаю Бригитте сесть на стул и протягиваю ей вино.

– Выпейте, госпожа, вам станет легче.

Как будто вдруг резко обессилев, Бригитта опускается на стул. Безучастно берет у меня из рук кружку.

– Ведь все шло так хорошо. Мне целых два дня не требовалось лекарство.

– А обычно вы принимаете его каждый день?

– Муж считает, что так лучше. Сама бы я не стала. Но если не принимать… – Бригитта смотрит вокруг и, словно только теперь понимает, что натворила, разражается рыданиями.

Осторожно – ведь я не знаю, как она к этому отнесется, – я кладу ей руку на плечо.

– Ничего. Я мигом все уберу. А картина ваша, кажется, не пострадала.

Бригитта презрительно фыркает.

– Какая разница! Все равно получилась дрянь. Все, что я делаю, – дрянь.

– А мне, насколько я успела разглядеть, понравилось.

– Это потому, что ты служанка и в искусстве не разбираешься. А в моем круге подобную мазню лучше никому не показывать.

Я молчу. Вообще-то я почти не успела рассмотреть картину, когда господин ван Нюландт представлял меня Бригитте, но мне показалось, что сказать так будет правильно. Пока Бригитта маленькими глотками допивает вино, я поднимаю мольберт, ставлю на него картину и отхожу на несколько шагов.

Картина действительно не представляет из себя ничего особенного. Этому натюрморту с букетом недостает глубины, и цвета выглядят неестественными.

– Вот видишь, тебе тоже не нравится. У тебя это на лице написано. – Бригитта со стуком опускает кружку на стол. Какое-то время она не шевелится, уставившись в пустоту перед собой, а потом начинает тихонько плакать. – Не могу представить, что бы я делала, если бы не живопись. Сидела бы целыми днями в четырех стенах, изредка выбиралась на рынок, время от времени играла на клавесине да надеялась, что муж вернется пораньше… Что это за жизнь? Я бы просто умерла со скуки.

– Зачем же тогда бросать? Ведь важен не только результат, но и удовольствие, которое вы получаете от процесса, госпожа.

– Конечно же, важен именно результат. Не хочешь ли ты сказать, что мне нравится тратить много дней усердного труда, чтобы в итоге получилось нечто недостойное? Такому человеку, как ты, это сложно понять, но у меня есть амбиции. И поэтому совершенно нормально относиться к себе критически. Знаешь ли ты, что художники – люди очень чувствительные и ранимые?

– Я слышала об этом, госпожа.

– Тогда ты понимаешь, как тяжело живется живописцу, который к тому же стремится к совершенству. Творчество – это целый процесс, со своими взлетами и падениями.

Я тщательно взвешиваю свои слова.

– Одна девушка в деревне, откуда я родом, тоже любила рисовать. Ей все говорили, что у нее талант. Жаль только, что он ей так и не пригодился.

– Отчего же?

– Оттого, что на той ферме, где она росла, всегда было много работы. Если у нее выдавалось свободное время, она рисовала свекольным соком на деревянных панелях, которые отшлифовывала до гладкости. Все ее мысли были только о рисовании. Она как бы смотрела на мир через палитру, как сама однажды выразилась. Во всем она видела сюжет: вот солнце освещает пастбища и каналы, вот ферма, утопающая в зелени, да что там, сюжет ей виделся даже в выставленных на дворе бидонах из-под молока. Но у нее не было ни времени, ни материалов, чтобы писать пейзажи.

Бригитта вытирает слезы рукавом.

– А что с ней было дальше?

– Она вышла замуж, и времени у нее стало еще меньше.

Мы смотрим друг на друга.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, Катрейн. Конечно, я должна благодарить Бога за то, что родилась в богатой семье и что муж разрешает мне целыми днями сидеть у себя в мастерской. Но живопись для меня больше, чем просто любимое занятие. Да, мне не приходится зарабатывать ремеслом на жизнь, но это еще не значит, что можно позволить себе небрежное отношение. Ты слышала о Рембрандте ван Рейне? У нас в доме висит несколько его полотен. Этими произведениями искусства восхищаются все, но сам он, когда увидел их снова, был недоволен. Настоящий художник никогда не бывает удовлетворен результатом своего труда.

– Это так, госпожа, но не может же каждый быть Рембрандтом ван Рейном. Мне кажется, стоит радоваться тем талантам, которые нам дарованы.

Бригитта молча смотрит на улицу сквозь витражное окно.

– Я хочу сказать, что рисовать можно и для себя самой. Ради того удовольствия, какое доставляет вам эта работа. Тогда требования к самому себе могут быть не такими высокими.

Бригитта очень медленно поворачивается лицом ко мне. На секунду мне становится страшно, что я зашла слишком далеко. Она смотрит на меня в течение нескольких секунд, а затем встает.

– Приберись в мастерской, Катрейн, а я пройдусь по саду. Мне нужно подумать.

Я киваю и начинаю подбирать баночки из-под краски. Хозяйка, шелестя юбками, выходит из комнаты, и в ней становится тихо. Я открываю верхнюю створку окна, чтобы впустить воздух, и приступаю к уборке. Когда все сделано, отмываю кисточки. Провожу кончиком пальца по мягким волоскам. Хотелось бы ощутить, каково это – опустить эту красивую кисточку в краску и тронуть ею полотно. Уж наверное, не то же самое, что работать самодельным помазком из свиной щетины. Я аккуратно промакиваю все кисточки и складываю их рядочком на столе.