Иногда, когда думаешь, что понимаешь жизнь, со всеми ее взлетами и падениями, когда кажется, что тебя уже ничто не сможет удивить, она вдруг принимает такой оборот, которого ты ну никак не ожидал. Я понятия не имею, что мне делать в сложившейся ситуации и что сделает Якоб, если я ему откажу. При этом я задумываюсь, а не может ли быть, что я неправильно его оценивала. Но все равно влечения я к нему не чувствую. И не нуждаюсь в нем: кандидатов на руку вдовы, владеющей преуспевающим предприятием, найдется предостаточно. Для большинства женщин, оставшихся без мужа, повторный брак – это идеальное решение, но я не чувствую потребности снова выходить замуж.

Однажды в субботу, когда я раздала работникам узелочки с недельным жалованьем, Клаас остается в мастерской. Дождавшись, пока все уйдут, он нерешительно произносит:

– Мне нужно с вами поговорить.

Я смотрю на него вопросительно.

– Я хотел сказать, что очень рад, что вы заново открыли мастерскую. Хозяину бы это очень понравилось.

– Я тоже так думаю. – Я ласково ему улыбаюсь.

– И еще… Я никогда не говорил, но мне очень жаль, что его больше нет с нами.

– Мне тоже, – тихо отвечаю я.

– Но я не совсем понимаю, что произошло. Я думал, что тоже заболею. Хозяин сказал, что у него простуда, а не чума и что мне необязательно уходить. Он показал, что у него нет бубонов, и я остался. На следующий день хозяин не спустился, а когда Франс пришел проверить, что с ним, он был уже мертв.

– Сядь-ка, Клаас. Расскажи, как долго мой муж был болен? Когда это началось?

– Несколько дней у него была сильная простуда. Он говорил, что это не чума, и на чуму это было не похоже. Никто точно не знал, с чего она начинается, так что все-таки беспокоились. Несколько работников тогда на всякий случай ушли. А я остался, так как хозяин был уверен, что с ним ничего серьезного, да и бубонов у него не появилось. Я был ему очень нужен, ведь половина работников разбежалась.

– Ты большой молодец. А потом? У него появился жар? Было ли ему больно?

– Он чувствовал усталость. Заходила госпожа Энгелтье ван Клейнховен, и я слышал, как хозяин ей говорил, что пораньше ляжет спать.

– А госпожа ван Клейнховен была обеспокоена?

– Сначала да. Она задала ему несколько вопросов о самочувствии, а потом сказала, что ему нужно подольше поспать и все пройдет.

Может быть, чума сразила его поздно вечером.

Такие истории я слышала. А Эверт плохо себя чувствовал уже несколько дней. И все же я не понимаю, как он мог скончаться так скоро.

– Кто последним видел моего мужа, Клаас?

– Якоб, – отвечает он. – Он приготовил лекарство и поднялся наверх с миской.

Я пытаюсь вспомнить, как выглядела комната, когда я вернулась домой. Никакой миски там не было.

– Что это было за лекарство?

Клаас пожимает плечами.

– Какого-то странного цвета. Убравшись в мастерской, я тоже пошел наверх. Я знал, что это не по правилам и мне нечего делать в жилых комнатах хозяина, но хотел посмотреть, не могу ли чем-нибудь помочь: Якоба очень долго не было. Я уже поднялся до середины лестницы, когда он начал спускаться. Он велел мне возвращаться и сказал, что хозяин уснул.

– Как он себя повел, когда внезапно тебя увидел? Испугался?

– Немного. Не очень сильно, жестами показал, что нужно спускаться вниз.

– А ты потом не сходил все равно посмотреть?

Клаас мотает головой.

– Я ему поверил, решил, что хозяин спит.

Что-то в его голосе меня настораживает.

– Тогда поверил, а потом нет?

– Когда я на следующий день узнал, что хозяин умер, я не мог перестать думать о том лекарстве. Якоб спускался с пустой миской, держа ее за спиной. Оттуда что-то капало, и когда я на следующий день посмотрел, то увидел, что немного попало и на лестницу. Совсем чуть-чуть, но оно полностью въелось в ступеньку. И я все думал, что это могло быть за лекарство.

Мы встречаемся взглядом. Тишина вокруг нас вздувается от невысказанных мыслей.

– Спасибо, Клаас, – говорю я. – Давай договоримся, что мы больше никому не будем об этом рассказывать.

Как только Клаас уходит, я встаю и иду осматривать лестницу.

Тем же вечером я сижу на жилой половине у Квирейна и Энгелтье. Они как раз собирались ужинать, когда я пришла, и пригласили меня к столу. За ужином, когда дети ели вместе с нами, я не завожу разговора о том, что меня так волнует, но, как только мы остаемся одни, спрашиваю о последнем дне Эверта.

Энгелтье и Квирейн немного смущенно обмениваются взглядом. Они, конечно, думали, что мне лучше, и не хотели бы снова меня расстраивать. Но убедившись, что я выгляжу спокойной, Энгелтье рассказывает то, что я хочу услышать.

– Да, действительно, я заходила к нему ближе к вечеру. Ему было нехорошо: у него болело горло и он чувствовал усталость, но не очень беспокоился по этому поводу. Или делал вид, что не беспокоится. Я посоветовала ему пораньше лечь спать, и он со мной согласился: сказал, что так и сделает. Тогда я видела его в последний раз.

– А на следующий день? Как вы узнали о его смерти?

– Мне сообщил Франс, – говорит Квирейн. – Именно он нашел Эверта. Я сразу пошел к вам домой. У Эверта был очень умиротворенный вид, как будто он умер во сне. Наверное, чума поразило его в одночасье. Такое бывает.

– Откуда ты знаешь, что это была чума? Видел бубоны?

– Нет, он был накрыт простыней до груди. Я под нее не заглядывал, но и так видел сине-черные пятна у него на шее. Честно говоря, я побоялся подойти поближе.

– А Франс?

– Франс к нему не прикасался. Он быстро вышел из комнаты, пошел звать меня.

– А потом его забрали чумные носильщики, – заключаю я.

Квирейн кивает.

– Прости, Катрейн, – говорит он, не уточняя, за что именно его нужно простить. Может, за то, что не приходил к лучшему другу, когда тот заболел, и остался стоять в дверях после его смерти.

Я благодарю друзей за ужин и возвращаюсь на набережную Гейр. Дни опять становятся короче, сумерки все раньше подступают к каналу. В мастерской горит свет – это свечи и отблески никогда не гаснущих печей. Сейчас начинается ночная смена Франса, и, когда я прихожу, он как раз идет к печам с корзинкой дров. Мы с ним никогда подробно не обсуждали обстоятельства смерти Эверта. Я задаю этот вопрос, но ничего нового не узнаю. Он подтверждает то, что я уже слышала от Квирейна: у Эверта был очень благостный вид. Единственное, что указывало на то, что он пал жертвой чумы, были кровоизлияния на груди и шее.

– Значит, где-то должен был быть хотя бы один бубон, – говорю я.

– Наверное, но я его не видел. – Франс смотрит на меня извиняющимся взглядом. – Я их не искал, Катрейн. Мне было страшно к нему прикасаться.

– Понимаю, – говорю я.

Да, я понимаю. Не только то, что рассказывает Франс, но вообще все. Я уже догадывалась, когда днем рассмотрела пятно на ступеньке лестницы, и окончательно убедилась, поднявшись на второй этаж и внимательно изучив альков. С самого возвращения я там не спала. Хотя зараженное белье и мешок с соломой уже выбросили, я не могу себя пересилить и лечь туда. Есть еще один альков на кухне, там-то я и сплю. А если бы не побоялась лечь в наш альков, то уже давно бы заметила краску, оставшуюся на внутренней стороне панели.