Может, дело в том, что я постоянно чувствую одиночество, а может, я перестала мечтать о несбыточном. Всегда и cо всем справляться самостоятельно очень утомительно, требуется слишком много усилий. Наверное, я принимаю это предложение потому, что это лучшее, на что я могу рассчитывать в сложившихся обстоятельствах. Или же я и вправду где-то в глубине души люблю Эверта. Иначе я взяла бы время на размышление.

А вообще я не знаю. Единственное, что я знаю, – это то, что в моей жизни появился человек, за которым я как за каменной стеной.

На работу мы не торопимся. Эверт слишком галантен, чтобы сразу перейти все границы, но мы проводим время вместе – столько, сколько считаем нужным. Лежа рядом со мной в алькове, он говорит:

– Если сегодня или завтра ты вдруг подумаешь: «Боже, что я натворила», я пойму.

Я удивленно смотрю на него.

– Ты считаешь, что я сказала тебе «да» в приступе помешательства?

– Все может быть, я же сделал предложение так внезапно.

– Да, я этого не ожидала и не стала раздумывать, но это как раз хороший знак. Если девушке нужно ломать голову над ответом несколько дней, то лучше вообще бросить затею с замужеством.

– Это действительно так. Но все же если ты вдруг передумаешь…

Этого не происходит, и мы назначаем дату свадьбы на 28 декабря. Для подготовки торжества у нас остается всего три недели, времени впритык.

Первые дни после предложения Эверт обращается со мной бережно, почти робко, словно боится, что я скажу, что мое решение было ошибкой. Но с каждым днем во мне крепнет уверенность, что я сделала правильный выбор. Я уже успела понять, что существует несколько разновидностей любви: сиюминутная влюбленность в Говерта, непреодолимое желание, связывавшее меня с Маттиасом, и родство душ, которое я ощущаю с Эвертом, – не вспыхивающая страсть, не физическое влечение, которое затмевает доводы рассудка, но чувство, что рядом со мной близкий и родной человек. Этого достаточно, о большем я не прошу. Большего я и не заслуживаю.

Наши общие друзья в полном восторге от помолвки. Поздравления сыплются на нас со всех сторон.

– Я так на это надеялась! – довольно говорит Энгелтье.

Работники мастерской тоже меня поздравляют, пусть и не все одинаково радушно. Франс лишь сухо кивает, а Якоб упирает руки в бока и разглядывает меня с восхищением.

– Значит, ты выходишь замуж за хозяина, – говорит он. – Молодец!

Я не обращаю внимания ни на одного, ни на другого.

На моей первой свадьбе люди гуляли несколько дней. По деревенскому обычаю сначала Говерт меня похитил, затем братья меня вернули и я уже с полным правом могла выбрать Говерта. Потом начались приготовления к празднеству, на которое была приглашена чуть ли не вся деревня. Мы поставили столы на гумне[26] и во дворе, но все же места не хватало. Коровы совсем посходили с ума от диких плясок, когда каждый изо всех сил стучал и бренчал во что горазд. Под конец вечера мы с Говертом попытались было ускользнуть, но за нами пристально следили, так что нас под громкое улюлюканье схватили и на плечах понесли в супружескую кровать. Нам стоило немалых усилий вытолкать назойливых гостей за дверь, и лишь широкие плечи да высокий рост Говерта не позволили им приобщиться к раздеванию жениха и невесты.

В этот морозный солнечный день, когда я говорю «да» Эверту, все происходит гораздо скромнее. Когда человек женится в первый раз, средств зачастую не жалеют, но вторую свадьбу обычно устраивают с большей сдержанностью. Мне это безразлично, ведь в отсутствие родных у меня и так нет ощущения праздника. Я отослала им приглашение, но получила ответ, что Делфт очень далеко и они не могут так надолго оставить хозяйство.

Эверту тоже не по себе оттого, что на свадьбу собрались лишь друзья. Он хоть и улыбается весь день, но в его глазах читается скорбь о тех, кого он потерял. Адриан и Бригитта прислали поздравления, но тоже не приехали.

– Им, наверное, будет нелегко свыкнуться с мыслью, что ты женился на их бывшей экономке, – говорю я, сидя в карете, которая везет нас в церковь.

– Это их проблемы. – Эверт целует мне руку. – Впервые за пять лет я счастлив и никому не позволю этого испортить.

Карета останавливается на Рыночной площади, где у входа в церковь уже собрались друзья и дальние родственники Эверта. Когда я выхожу из кареты в своем платье василькового цвета с кружевом, раздаются радостные приветствия, и я чувствую себя уже не такой одинокой. Под руку с Эвертом я иду к церкви, и нас осыпают цветами. Я, конечно, знала, что в Делфте его любят, но только сейчас понимаю насколько.

Кажется, на наше венчание собралась половина города, и те, кого не пригласили в церковь, глядят с площади.

Когда мы приносим обеты верности и надеваем друг другу на палец кольца, как в церкви, так и за ее пределами раздаются аплодисменты.

После церемонии небольшое количество приглашенных отправляются на свадебный обед в трактир «Мехелен», где на длинных столах уже расставлены угощения. Произносятся речи и тосты, звучат шутки и байки, а затем опять тосты.

Наша брачная ночь проходит так, как я и думала, нежно и сдержанно. Любовная игра с Эвертом не имеет ничего общего с той бешеной страстью, которую вызывал во мне его брат. На следующее утро я просыпаюсь рано и долго всматриваюсь в лицо своего супруга. Сейчас, лежа на спине, с кругами под глазами от бессонной ночи и наметившимся вторым подбородком, он выглядит старше. Его рот слегка приоткрыт, и он тихонько похрапывает.

Я тоже пытаюсь заснуть, но удается лишь немного подремать. Из кухни доносятся шаги Анны – она разводит огонь в очаге. Это молчаливая, но трудолюбивая женщина, год назад потерявшая мужа. У нее двое взрослых детей, которые уже обзавелись своими семьями, и Анна не хочет быть им обузой. Вот поэтому она в свои шестьдесят лет все еще выполняет у Эверта тяжелую работу по дому. У Эверта и у меня. Совсем недавно я и сама была экономкой, а теперь у меня есть своя.

Мысли сразу же уносятся в Амстердам, в дом на Императорском канале, а затем, против моей воли, к Маттиасу. Я четко вижу его лицо и слышу его голос, будто разговаривала с ним только вчера. Меня с головой накрывает горько-сладкой болью. Как он отреагирует, когда вернется и узнает, что я вышла замуж за его брата? Может быть, совершенно спокойно. Может, он вообще обо мне больше не вспоминает.

– Ну и дела, – говорит Якоб, оказавшись утром рядом со мной в мастерской без свидетелей. – Что ж, ты теперь госпожа ван Нюландт. Ну и как ты себя ощущаешь?

– В точности так же, как и когда была Барентсдохтер.

– Не верю. Кажется, должно быть непривычно осознавать, что все твои бывшие наниматели теперь приходятся тебе родней, – ухмыляется он.

В этом он прав. Что Эверт мой муж, мне не кажется странным, но вот что Адриана я теперь могу называть деверем, а Бригитту невесткой, действительно непривычно. Не говоря уже о Маттиасе.

– Молодец, Катрейн, – шепчет Якоб мне на ухо. – Я так и знал, что мы с тобой из одного теста слеплены.

Не только Якобу приходится привыкать к моему новому статусу. Я теперь жена хозяина, и ко мне относятся по-другому. В моем присутствии больше не услышишь обычных шуток работников о своем хозяине, а также жалоб на то, что кого-то совсем загоняли, или на то, как Эверт кого-то отчитал.

И только когда работники понимают, что я ничего не рассказываю мужу о том, что происходит у него за спиной, все немного выдыхают. На Рождество и Новый год мы не работаем. По традиции смену года встречают гулянками в кабаках, кострами и шумом, чтобы изгнать злых духов.

По всему городу ходят детишки с трещотками, бубнами и крышками от кастрюль, в то время как взрослые и подростки заряжают ружья порохом и карбидом и стреляют в воздух.

Вместо того чтобы разрисовывать посуду, я вместе с Анной весь день вожусь над изготовлением засахаренных фруктов, пива и жирного теста для пончиков – не только для друзей, но и для ряженых, обходящих дома первого января. Так же, как и в Де Рейпе, здесь принято, чтобы тех, кто приходит спеть новогоднюю песню или пожелать процветания, одаривали деньгами или чем-нибудь вкусным.

Вообще-то я рассчитывала, что к нам придет Энгелтье с детьми, но они так и не появляются. С самого дня свадьбы я их почти не видела, хотя до этого мы встречались чуть ли не каждый день. Меня это беспокоит. Что-то произошло, это точно.

Я решительно заворачиваю в ткань несколько пончиков и иду к ней домой. Увидев меня, Энгелтье пугается.

– Я принесла вам угощение, – говорю я.

Катарина и Гертрёйд радостно подбегают ко мне, а их мать недовольным голосом велит им успокоиться. Я им подмигиваю и отдаю лакомства. Наступает неловкое молчание.

– Надеюсь, 1655 год будет поспокойнее, – говорю я.

– И я тебе этого желаю. – Во взгляде Энгелтье чувствуется неловкость.

– Что-то случилось? – спрашиваю я.

– Вовсе нет. Я сегодня плохо спала, вот и все. Сначала девочки долго не могли уснуть от всего этого шума, а потом, как только они заснули, проснулся Аллард.

– Понимаю, – говорю я. – Тогда отдыхай.

Она кивает, улыбается и закрывает за собой дверь.

В городе всю ночь неспокойно, никто и не думает спать, в том числе мы с Эвертом. Мы идем в трактир «Мехелен», и навстречу нам выходит Йоханнес. Он целует мне руку и говорит:

– Давно тебя не видел, Катрейн. Как твоя нога? Ходишь ты уже хорошо.

– Да, но так было не сразу. Первое время мне казалось, что у меня вместо ноги желе, – отвечаю я. – А ты как? – Я знаю, что его очень подкосила смерть Карела.

– Ничего. Есть работа, жизнь идет своим чередом. Хотя я тут понял кое-что.

– И что именно?

– Что жизнь слишком коротка и не стоит тратить ее на ерунду. Моя страсть – живопись, я потратил на обучение много лет, получил звание мастера, а смотри, чем я занимаюсь целыми днями. – Он делает широкий круг рукой. – В ремесле трактирщика нет ничего зазорного, но оно требует полной отдачи. Тут либо одно, либо другое, а я страстно желаю вернуться к живописи и снова почувствовать, как кисточка лежит в руке.

– Так ты снова будешь писать картины!

– Да. Мы нашли человека, который будет помогать в трактире, а я снял помещение и оборудую там мастерскую. Уже не терпится поскорее начать.

– Отлично! – Я улыбаюсь ему.

– Твои занятия живописью так резко оборвались, – говорит Йоханнес. – Если ты ищешь себе нового учителя…

– Огромное спасибо за предложение, но у тебя самого почти не будет свободного времени. Как и у меня. Когда у меня в руках нет кисточки, это так странно. Как будто не хватает еще одного пальца.

Йоханнес смеется.

– Ну хорошо, может, когда-нибудь потом. Если передумаешь, всегда буду рад тебя видеть.

– А как к этому отнесется Катарина?

– В последнее время Катарина – самая счастливая женщина на свете. – В голосе Йоханнеса звучит гордость и радость.

Я смотрю на его жену, стоящую чуть поодаль. Под желтым жакетом отчетливо виден округлившийся живот.

– Поздравляю! – с удивлением говорю я. – Как здорово, что ты станешь папой. Когда малыш должен родиться?

– Через три месяца. До этого уже две попытки заканчивались печально, вот почему мы так долго держали это в тайне.

– Катарина вся прямо светится.

– Да, она счастлива. Очень тяжело, когда случается выкидыш, особенно на поздних сроках. Оба раза были мальчики. – Его лицо омрачается.

– Мне ли не знать, – начинаю я, но мои слова тонут в голосах подошедшей компании, отвлекающей внимание Йоханнеса, и наш разговор на этом заканчивается.

Энгелтье с Квирейном остались дома с детьми. Первого января они заходят нас поздравить, но надолго не остаются.

– У тебя с Квирейном какие-то проблемы? – спрашиваю я у Эверта.

– Нет, но в последнее время он ведет себя как-то отстраненно. – Эверт задумчиво делает глоток вина. – Значит, ты тоже обратила на это внимание.

– Я почти перестала встречаться с Энгелтье. Это как-то связано с нашей женитьбой?

– Вряд ли. Они же так ей радовались.

– Значит, тут что-то другое, чего мы не знаем. Спросить у Энгелтье?

Эверт качает головой.

– Это необязательно связано с нами. Может, у них какие-то свои проблемы.

– Тогда нужно узнать, в чем дело. Они ведь наши друзья!

– Дружить в том числе значит доверять, – говорит Эверт. – Дай им время. Если мы будем им нужны, они сами придут.