К счастью, Якоб держится от меня на расстоянии. Все-таки я не вполне ему доверяю и лишний раз стараюсь не попадаться на глаза. Это несложно, так как я привязана к своему рабочему месту, а он к своему. Через некоторое время моя тревога по поводу его присутствия утихает. Может, он и вправду просто искал работу, а я слишком подозрительна.

Нога быстро заживает. Все чаще я не прибегаю к помощи костылей, если нужно что-то взять, а делаю несколько осторожных шагов сама. Но при этом хватаюсь за шкафы и столы, потому что идти без поддержки пока боюсь.

Дни становятся короче, так что мы больше не засиживаемся допоздна. Однако спрос на «голландский фарфор», как мы стали называть свою керамику, не снижается, так что мы работаем без передышки. Перерывов больше нет, и даже обедаем мы между делом, чтобы как можно больше успеть за световой день.

Цветы, павлины, драконы, декоративные деревья и фигурки китайцев в длинных одеждах заполняют мои дни и ночи. Днем я их рисую, ночью они мне снятся. Я расписываю тарелки и вазы и все больше совершенствуюсь. Скоро мне начинает казаться, будто то, что я делала пару недель назад, – это мазня начинающего художника, а теперь моя кисть скользит по керамике все более гладко, одним плавным движением, не отрываясь. Краска не скапливается в том месте, где кисточка впервые касается поверхности, и конечный результат выглядит гораздо аккуратнее. Мы с Франсом пробуем различные кисти и приходим к выводу, что удобнее всего работать с мехом куницы. Мы делаем из него тонкие кисточки с длинным тонким кончиком, чтобы рисовать контуры.

Обжиг тоже все время совершенствуется. Основу сначала помещают в ванночку с белой оловянной глазурью, а затем сушат и раскрашивают черным с оксидом кобальта. Чтобы придать изделиям блеск, их покрывают слоем свинцовой глазури.

Затем керамика заново отправляется в печь, и для конечного результата это самый важный момент. Поддержание нужной температуры требует большой точности. Если огонь будет слишком сильным, то от дыма и жара испортится цвет краски – мы не сразу подобрали такой нагрев, при котором синий цвет получается именно того оттенка, что нам нужен.

Эверт обнаруживает, что если добавить к оловянной глазури немного поваренной соли, то керамика не будет желтеть. Он меняет температуру обжига до тех пор, пока у него не получается искрящийся синий, ровно такой, которого он хотел добиться. Те изделия, что отправляются на второй обжиг, мы помещаем в цилиндрические футляры, чтобы лучше защитить их от жара. А те, что обжигаются в первый раз, расставляются в нижней части печи без защитного слоя, но прокладываются треугольными пластинами, чтобы не слипались между собой.

Стоит ли удивляться, что нашему «голландскому фарфору» начинают подражать. Мастера, работающие неподалеку от нас, были свидетелями наших нововведений и нашего успеха. Вокруг открываются новые гончарни, одна за другой, но ни одной из них не удается добиться того же качества.

По дороге домой я вдруг вижу Якоба. Стоит начало декабря, и улицу припорошило первым снегом.

– Как твоя нога?

– В порядке, – отвечаю я.

– Что же ты тогда на костылях?

– Потому что скользко. Боюсь упасть.

– Давай помогу. Хватайся за мою руку.

– Спасибо, не надо. – Я упрямо ковыляю дальше.

– Катрейн, не надо думать, что я такой уж урод. Тогда, в Амстердаме, ты неправильно меня поняла. Тебе показалось, что это вымогательство, но для меня это был дружеский обмен. Тут уж как посмотреть.

Я забираю в сторону, чтобы обойти идущую навстречу старушку с санками хвороста, и не отвечаю Якобу. Но он в несколько шагов вновь оказывается рядом со мной и хватает за плечо.

– Поверь, Катрейн, я не хотел тебя пугать. Я бы ни за что не причинил тебе вреда.

Тут уж мне приходится остановиться: мало того, что я на костылях, так он еще и крепко меня держит.

– Ты пригрозил, что выдашь меня, и забрал половину моих сбережений. Если это не вымогательство, то я уж и не знаю.

– Я бы никогда тебя не выдал.

– Это ты сейчас говоришь. И что мне с того? Я лишилась своих денег, да и у тебя они не задержались. Оставалось только ждать, когда ты вернешься за остальными.

– Не нужны мне твои деньги.

– Да? А что тогда тебе нужно? Только не говори, что работу ты смог найти только в Делфте и только у Эверта.

Якоб берет меня за плечи и разворачивает к себе лицом.

– Я хочу, чтобы мы с тобой остались друзьями. У всех есть своя темная сторона, которая иногда дает о себе знать. У тебя тоже.

Этого я отрицать не могу.

– Катрейн, я хочу все исправить. Смотри, мазь-то я тебе принес? А ты ведь могла умереть, если бы я этого не сделал.

– Ага, и тогда с меня уже было бы нечего поиметь. Вот была бы досада!

Он неожиданно отпускает меня, и на лице у него появляется грустное выражение.

– Ладно, я вижу, что все испортил. Что ж, оставлю тебя в покое, может, тогда ты мне поверишь.

Он разворачивается, но я поднимаю один из костылей, чтобы не дать ему уйти.

– Ты ничего не разболтал в Де Рейпе?

– Ничего.

– Никому ни слова?

– Ну да. Я всего-то один раз туда приезжал.

– И что?

– Многим показалось странным, что ты убежала сломя голову. Ходят разговоры.

– Какие?

Якоб пожимает плечами.

– Ну, как обычно. Сама знаешь.

– Подозревают, что я…?

– Скажем так: никто бы не удивился. Но одних подозрений недостаточно.

Опять пошел снег. Я смотрю на кружащиеся снежинки и вдруг думаю: а идет ли сейчас снег дома?

– Мне назад дороги нет, – тихо произношу я. – Мартин мне не верит. Он может устроить самосуд.

В глазах Якоба вспыхивает что-то похожее на сострадание.

– Мне тоже кажется, что лучше тебе оставаться здесь. Главное, помни, что от меня они ничего не узнают.

Я киваю и медленно плетусь домой, переставляя костыли.

Даже не выглядывая в окно, я знаю, что все замело снегом. Сейчас совсем раннее утро, и в дом проникает какой-то удивительный свет. Вчера вечером я не стала закрывать ставни, так что свет льется, не встречая никаких препятствий на своем пути. Я выбираюсь из алькова, беру костыли и подхожу к окну. На дворе лежат сугробы. Я стою и смотрю на них, пока мне не становится холодно. Снова заснуть уже не получится, так что можно сразу одеваться. Интересно, как я доберусь до Гейр по такому снегу?

Ответ приходит через час – я успела позавтракать, и судя по тому, сколько народу на улице, рабочий день уже начался. Раздается стук в дверь, и, как я и думала, это Эверт.

– Я решил, что тебе будет тяжело идти на костылях по снегу, и пришел тебя проводить.

Я с улыбкой впускаю его в дом:

– Ты так добр.

– Добр? Уж не думаешь ли ты, что я позволил бы своей лучшей художнице еще раз сломать ногу и слечь? – Эверт мне подмигивает. – Пора тебе научиться обходиться без этих подпорок. Я вчера посоветовался с лекарем Бомом, и он говорит, что уже можно давать ноге нагрузку.

– Я боюсь.

– Сколько времени прошло? Полтора месяца. Перелом уже должен был зажить.

– Нога такая странная. Будто безжизненная.

– У тебя ослабли мышцы, нужно начать их использовать. Попробуй. Я тебе помогу.

И, не обращая внимания на мои протесты, он отставляет костыли в сторону и берет меня за руки.

– Давай, Катрейн, вперед. Я подхвачу тебя, если что.

Я делаю неуверенный шаг.

– А теперь больной ногой, – говорит Эверт.

Я делаю еще один шаг и сразу же падаю в объятья Эверта.

– Не получается, нога совсем слабая.

– Не сдавайся так быстро. Не больно же было?

Да, было не больно, к тому же я хочу избавиться от костылей, так что делаю еще одну попытку. На этот раз дело идет лучше.

– Не знаю, хватит ли мне смелости без поддержки.

– Без поддержки и не надо. Я тебя не отпущу. Я больше никогда тебя не отпущу.

Я удивленно поднимаю на него глаза и обнаруживаю, что его лицо совсем рядом с моим.

– Что?

– Ты все слышала. Выходи за меня. Может, сейчас не самый лучший момент, но мне важно знать, что ты об этом думаешь. Сможешь ли меня полюбить. Многого мне не надо. Возьми несколько дней на размышление.

– Мне не нужно несколько дней.

– Не нужно? – Он робко смотрит на меня, и в глазах его появляется что-то похожее на смирение.

Я обвиваю руками его шею и целую в губы долгим поцелуем.