С утра небо вновь затянули облака, и все вокруг заливал бледный свет.

После завтрака они сидели на стульях у раздвинутых стеклянных дверей и смотрели с террасы на сад.

Временами в мутной воде пруда мелькали блестящие спины карпов. Красные кусты индийской азалии отбрасывали по краям узорные тени. В центре пруда бил фонтан. На небольшом островке струя воды вздымалась среди молодой зелени кленов, распуская в воздухе павлиний хвост из белой пены.

На другом берегу виднелась декоративная водяная мельница, полускрытая зарослями камелий; ее колесо вращал небольшой декоративный водопад. Огромная финиковая пальма, подобно фениксу, раскинула мощные листья-крылья, словно подпирая ими пасмурное утреннее небо.

– Смотри! Мотылек! – вдруг воскликнула Таэко.

– Где?

– Вон там, рядом с фиником.

Огромный светло-голубой мотылек плавно скользил в густой тени деревьев, и в этом полете было что-то зловещее.

– А что, если он залетит тебе или мне в рот? – задумчиво сказала Таэко.

– Фу, мерзость какая.

– Я бы, наверное, сразу задохнулась, – продолжала Таэко, пытаясь как-то выразить словами удушающее чувство, которое сейчас испытывала, но разговор на этом закончился.

Сэнкити подвернул рукава юкаты и с умиротворенным видом расслабленно откинулся в плетеном кресле. Он выглядел как уверенный в себе молодой муж. Но будь это настоящий медовый месяц, у новобрачных вряд ли все складывалось бы именно так.

«Сэнкити тоже когда-нибудь женится», – мелькнула у Таэко мысль, и к горлу подступил жгучий комок. Она не могла больше сидеть и ждать его решения. Женская интуиция подсказывала, что он согласился поехать с ней в Атами лишь для того, чтобы сообщить о разрыве отношений. И если она продолжит ждать сложа руки, ничего не сделает сама, ее судьба будет зависеть только от его слова.

Шансы перетянуть одеяло на себя таяли с каждой секундой. Если Сэнкити заговорит первым, все будет кончено.

Ночью, лежа рядом с ним, Таэко обдумывала ситуацию, пока, как ей казалось, не нашла золотую середину, единственно возможное решение, которое позволило бы остановить его слова о разрыве. Нужно было действовать быстро, сказать ему об этом сейчас, иначе станет слишком поздно.

– Знаешь… – непринужденно начала Таэко. – Насчет наших отношений. Мне кажется, мы зашли слишком далеко. Так увлеклись, что, если продолжим в том же духе, нас ждет катастрофа. Мы с тобой как два наркомана, попали в зависимость друг от друга.

Помолчав, она осторожно добавила, как бы поясняя:

– Конечно, это всего лишь мое субъективное мнение. Возможно, ты не настолько увлечен. Но я подумала и считаю, что у нас есть только один выход. Мы должны признать право друг друга на измену. Нет, даже не на измену, просто на отношения с кем-то еще, в том числе серьезные, и не скрывать этого. Никаких недомолвок, даже если в чем-то мы стесняемся друг другу признаться. Мы ведь взрослые люди. И нашим отношениям это пойдет на пользу. Что скажешь? Думаю, у нас должно получиться.

– Та-ак… – протянул Сэнкити, глянув на нее испытующе. А затем с внезапным гневом, который привел Таэко в восторг, резко спросил: – У тебя есть другой?

– Конечно нет! – ответила Таэко, и впервые за последнее время ее голос звучал так радостно и звонко. – У меня никого нет, кроме тебя. Я говорила о будущем. Если ты хочешь жить со мной, сохраняя полную свободу, у меня должна быть такая же свобода. У меня нет другого пути к спасению. Я ненавижу загадки, недомолвки, все эти тайны, от которых мы все в конце концов становимся невротиками. Отныне, пожалуйста, знакомь меня со всеми своими подругами. Клянусь, что не буду тебе мешать. Возможно, и я когда-нибудь заведу кого-то, просто для собственного спасения. Если это случится, я тебя обязательно с ним познакомлю. Не знаю, как объяснить… У меня такое ощущение, что мы достигли той точки, когда нужно покончить с притворством. Оставим лицемерие обычным супружеским парам. А мы… давай будем заодно… как соучастники преступления.

Сэнкити задумчиво слушал, и на лице его читалось: «Что за дичь она несет?» Это выражение немного удивило Таэко.

Но она чувствовала, что почти выиграла эту партию.

Такое предложение должно было хоть немного задеть самолюбие Сэнкити, а значит, он просто не мог дать задний ход. Теперь, после предложения Таэко, он мог выбрать один из двух вариантов: либо разойтись с ней, потеряв при этом полную свободу и обеспеченную жизнь, либо принять ее условия. Веских оснований для разрыва у него больше не было, ведь причина, которая могла сподвигнуть его расстаться с Таэко, исчезла. С этой минуты Сэнкити, что бы ни случилось, мог чувствовать себя свободным от всех душевных терзаний и угрызений совести, если они у него вообще были.

Сэнкити глубоко задумался и, казалось, взвешивал все за и против. Как всегда, когда дело касалось личных интересов, он размышлял с гордым и необычайно серьезным видом, и в этом было что-то трогательное. Лишь в такие редкие моменты он, казалось, забывал о своей красоте, словно задвигал ее на дальнюю полку. Все так же откинувшись на спинку кресла, Сэнкити поставил одну ногу на сиденье, что было довольно невоспитанно. Он щипал и крутил нежную кожу бедра, – видимо, это помогало ему думать. На внутренней стороне этого красивого молодого бедра виднелось пятно, похожее на небольшую кровавую клубничину, – след страсти, оставленный ночью поцелуем Таэко.

– Ладно, – наконец сказал он. – Хорошо. С этого момента пусть будет по-твоему.

Но по его лицу было видно, что он так и не понял, с чего вдруг Таэко сказала то, что сказала. В этом недоуменном выражении читалось: «Я ее осчастливил, а она ни с того ни с сего влепила мне пощечину».

«Какой актер!» – глядя на Сэнкити, подумала Таэко. Почувствовав, что победила, она пришла в восторг и радостно сказала:

– Ну что ж, тогда пожмем друг другу руки!

Она ухватилась за протянутую руку Сэнкити, потянула на себя, так что ему пришлось подняться с кресла, и увела в самый темный угол комнаты, где потребовала поцелуя. Сэнкити поцеловал ее, и, жадно откликнувшись на его поцелуй, Таэко почувствовала, насколько он все еще сбит с толку. Наконец они оторвались друг от друга и приняли утреннюю ванну, чтобы освежиться, а затем прогулялись по саду.

За рёканом росло большое, старое апельсиновое дерево, усыпанное плодами. Сэнкити ловко подпрыгнул, пригнул ветку и сорвал два апельсина. Один он отдал Таэко, от другого откусил сам. Но плод оказался ужасно кислым, и Сэнкити так смешно скривился, что Таэко, снимавшая кожуру с апельсина, рассмеялась. Капля сока брызнула из-под кожуры ей в глаз, и она смеялась и плакала, плакала и смеялась.