Той ночью нервы Таэко, которые уже были на пределе, не выдержали.

Она решила не дожидаться Сэнкити и легла спать, но так нервничала, что не смогла заснуть. Полежав немного в постели, Таэко встала, накинула халат и включила радио, чтобы послушать какую-нибудь ночную программу. Она больше не могла выносить глубокую ночную тишину в квартире.

От счастья, которое заполняло каждый уголок в комнатах, когда она жила одна и была влюблена в Сэнкити, не осталось и следа. Это богатое, щедрое одиночество исчезло. Осталась лишь ужасная, пронзительная пустота долгой ночи, когда даже темнота по углам квартиры, казалось, ждала вместе с ней, дрожа от безысходности.

«Не так я себе это представляла!»

Эти слова, о которых она запрещала себе даже думать, теперь поднимались из глубины ее сердца.

Она любила спать одна в большой кровати, наслаждаясь свободным пространством, которое, как ей казалось, было необходимо для хорошего сна. Но этой ночью кровать оказалась слишком большой для нее.

Сэнкити всегда спал обнаженным, лишь наматывал на себя что-то вроде набедренной повязки. Каждый раз, когда он ворочался во сне, его тело касалось тела Таэко, и на нее из раза в раз будто накатывала горячая волна. Прошел всего месяц, но его присутствие стало для нее настолько важным, что она уже не могла уснуть без этого жаркого прикосновения.

Теперь в ее жизни появилось что-то новое, сильнее любви, для чего она не могла подобрать названия. Это чувство пустило корни в ее душе, и Таэко волей-неволей должна была признать его существование.

«Нет, я не ревную», – повторяла она снова и снова, когда оставалась одна. Если бы она ревновала, то за месяц совместной жизни уже успела бы заболеть. Нет, это точно не ревность.

Конечно, страдания неотделимы от любви, но почему нельзя было наслаждаться ими издалека, отстраненно? Зачем было притягивать их, подходить к ним так близко?

«Может, прекратить это сожительство и снова жить отдельно, как раньше?» Эта мысль пришла ей в голову впервые.

Проблема заключалась в том, что теперь, когда они уже пожили вместе, разъехаться не означало вернуть все на круги своя. Когда двое сожителей разъезжаются – это разрыв отношений, завершение любви.

Жарко не было, но Таэко встала, открыла холодильник, достала кубик льда и принялась его грызть. Ей вдруг захотелось засунуть голову внутрь и остаться так хотя бы на час. А еще лучше – снять ее с плеч, как арбуз, и подержать немного в холодильнике.

Таэко не находила себе места от одиночества и тревоги. Она зажгла свет по всей квартире – в гостиной, в столовой, в спальне – и бродила по освещенным, будто ожившим комнатам. Вдруг ей показалось, что за спиной мелькнула чья-то тень. Она в ужасе оглянулась, но это было всего лишь ее отражение в большом зеркале шкафа.

Таэко села на ковер.

«Я брошу его, брошу, брошу…»

Она повторила это не меньше ста раз, но в глубине души знала, что ее слова – всего лишь бессмысленное заклинание. Таэко была ошеломлена тем, как долго тянется ночь. Она взяла маникюрный набор, уселась прямо на пол и медленно принялась красить ногти – сначала на руках, потом на ногах, как можно дольше и тщательнее. В ярком электрическом свете карминовый лак казался вычурным и бессмысленно броским. Таэко пыталась утешить себя, представляя, что она распутная женщина. Но распутным и порочным был Сэнкити. А она всего лишь влюблена.

В восемь утра послышался мягкий поворот запасного ключа в замке, но ей уже не верилось, что это тот самый звук, которого она так долго ждала.

Таэко собиралась встретить его холодной безразличной улыбкой. Но тут Сэнкити произнес:

– О, ты уже встала!

А потом Таэко увидела, как он проходит из утренних сумерек в квартиру, моргает на ярком свету зажженных повсюду ламп, и, не осознавая, что делает, бросилась в его объятия и разрыдалась.

Сэнкити бережно поднял ее, содрогающуюся от рыданий, и отнес в спальню.

– Глупышка! Думаешь, ты такая сильная, и вот ревешь. Это расплата за тщеславие. Если тебе нужно поплакать, плачь время от времени и понемногу. И что мне с тобой делать? Почему нельзя жить без этого гордого упрямства? Дурочка ты.

– Где ты был всю ночь?

Этот «глупый» женский вопрос вырвался из ее надменного рта, сияющий, словно маленькое чудо, но Таэко была так измотана, что уже ничему не удивлялась.

– Вот видишь? Если ты задаешь простые, нормальные вопросы, я могу нормально тебе ответить. Вчера я выпивал с другом и пошел к нему ночевать. У меня не было особой причины остаться у него, просто мне хотелось увидеть, как ты плачешь. Но я забыл, что он недавно женился и теперь живет с женой в крохотной квартире. Так что мне тоже пришлось несладко.

– Да? – сказала Таэко, пытаясь улыбнуться, и добавила: – Знаешь, у меня есть к тебе две просьбы.

– Какие?

– Во-первых, давай наконец съездим куда-нибудь вместе.

– Хорошо.

– А во-вторых…

– Что во-вторых?

– Во-вторых, дай-ка сюда щеку!

С этими словами Таэко отвесила Сэнкити звонкую пощечину. А пока он приходил в себя от потрясения, воспользовалась моментом и поцеловала его мокрыми от слез губами.