– Он нежен с тобой?

Этот простой вопрос, совершенно естественно заданный кинокритиком Нобуко, сильнее всего запал ей в сердце.

Искала ли она нежности в Сэнкити? Чем больше она думала об этом, тем сложнее было найти ответ. Однако в глубине души Таэко понимала, что хочет нежности. Она не знала толком, какой именно, но то, что Сэнкити не был нежен в привычном смысле этого слова, почти успокаивало и утешало ее.

Хотя если бы Таэко спросили, довольна ли она… Нет, никакого удовольствия ей это не приносило. Вопрос Нобуко заставил ее признаться себе: до сих пор она любила Сэнкити за его холодность, но теперь вдруг чувствовала себя несчастной из-за того, что любит такого холодного человека. Как и прежде, она считала Сэнкити расчетливым и корыстным жиголо, но раньше это ее не волновало и даже забавляло, а теперь ей внезапно стало больно. И все из-за невинного, в сущности, вопроса подруги!

Таэко помрачнела. Судзуко и Нобуко переглянулись, не понимая, в чем причина такой резкой смены настроения. В отличие от привычной оживленной атмосферы их встреч, в этот раз они начали ужин почти в молчании.

Судзуко с трудом сдерживала свой зверский аппетит. Она, не раздумывая, заказала шатобриан, но при виде этого куска мяса, от которого, как ей почудилось, тело уже обрастало жирком, ей стало дурно. Впрочем, она быстро утешила себя тем, что причина ее полноты в сахаре и, значит, всего лишь нужно отказаться от десерта, чтобы без угрызений совести съесть вырезку.

По натуре Судзуко была ленивой – ни ее любовь к мужчинам, ни безудержный аппетит не проистекали из страстного желания. Что бы она ни делала, природная лень мешала ей сдерживать свои порывы, поэтому у нее с большим трудом получалось совмещать любовь и еду. Она понимала: чтобы ее любили мужчины, ей нужно немного похудеть, но при первой же возможности, – например, если кто-то любил ее такой, какая она есть, – предпочитала счастливо предаваться лени, забыв о необходимости сбросить вес.

Нобуко с жадностью принялась за своего гигантского лобстера, зажаренного на углях. В том, как она ела, было что-то лихорадочное. Она быстро капала на лобстера сливочным соусом – раз, другой, третий, а затем ее рука с соусницей вдруг застывала над тарелкой. Так же обстояло дело с кресс-салатом – она то поспешно накалывала на вилку листья салата из тарелки, то вдруг задумчиво замирала. В общем, эта манера напоминала типичное поведение женщины-интеллектуалки. Нобуко неподвижно сидела на стуле и непрерывно окидывала все вокруг критическим взглядом. Между тем ее тарелка постепенно пустела. Нобуко только притворялась равнодушной, тогда как ее терзало любопытство. И хотя она сидела с утомленным видом, притворяясь, будто современный мир совершенно ей опостылел, ее «антенны» без устали улавливали пикантные истории.

– Надо же! Он все-таки пришел! – сказала Нобуко и взглядом подала Судзуко знак. – С его стороны глупо было думать, что он придет сюда и никто не обратит на него внимания… Бедняжка! Давайте притворимся, что мы его не замечаем.

Судзуко подняла взгляд и увидела пару, идущую к соседнему столику: он – известный много лет женатый киноактер, чьи похождения были любимой темой в прессе; она – певица, исполняющая французский шансон. На мужчине была рубашка со стоячим воротничком и узкий галстук. Лицо его спутницы было настолько выбелено, что напоминало бледных призраков с картин Маруямы Окё, а длинные волосы почти наполовину закрывали лицо.

– Как неудобно с такой прической есть суп, она же намочит челку! – озабоченно воскликнула Судзуко, хотя какое ей до этого было дело.

Когда пара уже собиралась сесть, мужчина заметил Нобуко и – будучи лучшим актером, нежели она, – подошел ее поприветствовать:

– О, госпожа Мацуи! Давно не виделись.

– Да, как летит время, – сдержанно ответила Нобуко. Она даже не удосужилась встать. – Как вы поживаете?

– Сейчас я в полной власти режиссера Сёги, хотя роли всех этих донжуанов в его фильмах, честно говоря, для меня уже слишком.

– Что же тогда вам не слишком?

– Ах, вы так суровы! Но чего еще ожидать от такой бесталанной куклы, как я?

Таэко с облегчением рассмеялась.

Широкими театральными жестами – сказывался профессиональный опыт – и своеобразной горделивой кокетливостью, сквозившей в каждом движении, он и правда походил на большую механическую куклу в модной западной одежде.

Как бы то ни было, его появление разрядило мрачную обстановку за столом подруг, стало глотком свежего воздуха, чье живительное влияние сохранялось еще долго после того, как актер вернулся за свой стол.

– Разве это не странно? Даже у такого человека есть определенный талант, – тут же отметила Нобуко, чувствительная к таким вещам.

– Вот так все и подпадают под его чары!

– Что ты говоришь? Я вовсе им не очарована, – ответила Нобуко с легким недовольством.

На столе, словно два деревянных часовых, стояли большие итальянские мельницы для соли и перца. Вода в высоких бокалах ярко блестела, в серебряной вазе клонились вниз стебли цветущих фиалок, листья салата, пропитавшись соусом, выглядели увядшими.

Вдруг Судзуко бодро, как человек, которого внезапно посетила отличная идея, сказала:

– Теперь я решаю! У меня есть план на продолжение вечера, и сопротивление бесполезно. Девочки, идемте в «Гиацинт»!

Таэко удивленно вскинула голову, а Нобуко воскликнула:

– Отлично! Прекрасная мысль!

Ее резкий тон вовсе не был признаком раздражения – просто она так своеобразно показывала свою уверенность в их дружбе.

– Но… – начала было Таэко, однако тут же смолкла.

Она вытерла губы салфеткой, посмотрела на следы помады – красное на белом, – и на нее вдруг накатила отчаянная храбрость, сродни той, какую проявляет женщина, поправляя макияж после поцелуя. Та самая храбрость, с которой женщина отважно встречает все, что приготовила ей жизнь.

«Может, позвонить, предупредить?» – подумала Таэко. Ведь даже Сэнкити стоило подготовиться к визиту таких строгих женщин, которые приходят словно с инспекцией. Но ей было лень искать предлог для звонка, а просто встать и без объяснений пойти звонить как-то неловко. Поэтому она отказалась от этой мысли и решила по возможности держаться с подругами уверенно и невозмутимо.