Той весной мама жаловалась на свои волосы. Она говорила, что волосы большими пучками остаются на подушке, как перья, которые утки сбрасывают в конце весны. Обеспокоенность мамы передалась и мне: я подумал, что и мои волосы, чего доброго, тоже выпадут в одночасье.

Как-то утром мама сидела перед зеркалом, вновь и вновь расчесывая потускневшие и поредевшие волосы. Отец поднялся наверх с миской меда в руках.

– Где ты взял мед? – спросила мама.

– На пасеке у Хуар.

– А что с твоим лицом?

Отец прикрыл лицо платком и ничего не ответил. Я увидел пчелиный укус у него над бровью.

Мать язвительно улыбалась. Отец неловко мялся у шкафа, не зная, уйти ему или остаться.

– Хватит шляться на эту пасеку по поводу и без. Мне не нужен ее мед, пусть даже у меня все волосы выпадут.

Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев к окну, быстро испаряя туман и влагу. На краю стола копошилась пчела, она была покрыта росой и энергично встряхивала толстым брюшком, жужжа и шевеля крылышками. Мать покосилась в ее сторону, а потом одним движением деревянного гребня раздавила ее всмятку, поразив нас с отцом до глубины души.

– Проклятые пчелы…

Пасека Хуар находилась по соседству с портновской лавкой на западной окраине деревни. Жители говорили, что Хуар привезла пчел из отчего дома и насекомые эти такие же умные, как люди. Когда Хуар вышла замуж и приехала в Майцунь, пчелы летели вслед за ее паланкином с громким жужжанием. Местные хлопкоробы впервые видели столько пчел. Старейшины вспоминали, что эти пчелы преданы своим хозяевам, как собаки, и понимают человеческий язык, как попугаи, а еще они были ручными, как голуби, которые никогда не забывают дорогу домой, даже если улетают очень далеко. Пчелы Хуар отличались от здешних ос-блестянок, роившихся в окрестностях Майцуни и после дождей жаливших людей и животных.

Когда наступила весна и распустились цветы, Хуар вынесла ульи на рапсовые поля по другую сторону канала. Иногда я садился на корточки и подсматривал за Хуар, которая сновала туда-сюда среди благоухающих цветов. Я наблюдал, как она подцепляет сетки специальными крючками на длинных ручках, чтобы пчелы, сбившиеся в клубок, улетали в глубину овощных и хлопковых полей в поисках нектара.

В это время мой отец и господин Сюй Фугуань рыбачили в кустах у канала. Как и я, они смотрели на рапсовые поля и порой подолгу не отводили взгляда от Хуар.

Слова, которые они произносили тогда, до сих пор сохранились в моей памяти, как будто их послевкусие все еще витает в воздухе. Голос отца был тихим, как пчелиное жужжание, и каждый раз, когда Сюй Фугуань говорил, отец тихонько поддакивал ему.

– Посмотри, какая у нее тонкая талия.

– А задница – упругая и круглая.

– Только подумай, – сказал Сюй Фугуань отцу, – как бы она выглядела сейчас, если бы сидела в ванной и мылась.

Отец от души рассмеялся. Вероятно, он почувствовал, что если продолжит разговор в том же духе, это будет несовместимо с его статусом ученого, поэтому отец сменил тему и начал рассказывать Сюй Фугуаню о парализованном муже Хуар, который целыми днями сидел под персиковым деревом.

В этот тихий солнечный день я вдруг почувствовал невыразимую грусть. Мне показалось, что даже когда отец говорил о парализованном муже Хуар, он все равно думал только о ней. Сюй Фугуань разошелся не на шутку, он то и дело возвращался к обсуждению самых сокровенных мест женского тела и рассуждал о них в весьма непристойной манере.

Парализованный муж Хуар кроме того страдал от чахотки, и в деревне его почти никогда не видели. День за днем, год за годом он сгибался все сильнее, кашель становился все громче, и казалось, что он вообще ни с кем не общается.

Деревенские женщины, считавшие себя самыми умными на свете, каждый год предсказывали, что паралитик не доживет до Праздника драконьих лодок, но на следующий год он все еще был жив. Да, он пережил многих здоровых людей своего возраста. Спустя много лет после смерти Хуар, накануне моего отъезда из Майцуни, я видел, что он все еще сидит под персиковым деревом перед дверью своего дома и размышляет о чем-то своем.

Мне было десять лет, когда я впервые попал на пасеку Хуар. Я играл возле канала и увидел, что Хуар машет мне рукой. Я не знал, зачем она зовет меня, и, смущенный, двинулся в ее сторону, не обращая внимания на крики матери из Финикового сада. Мое сердце колотилось, а прохладный ветерок обдувал горящие щеки, пока я шел, думая о том, как сейчас заговорю с Хуар.

Я последовал за Хуар во двор ее дома. Повсюду, в углах, под карнизами и в кустах, были расставлены ульи самых разных размеров. Пчелы густым облаком, как летающая саранча осенью, кружились по двору. Под их тяжестью гнулись ветви абрикосовых и персиковых деревьев. Когда мы вошли, Хуар накинула мне на голову тонкую сетку и повела мимо ульев в свою спальню.

За стеной послышался кашель парализованного мужа Хуар. На улице шумели пчелы, стукаясь о сетку на окнах. Мне показалось, что в доме сумрачно, солнце пробивалось сквозь марлевые занавески, золотистыми бликами падая на стены, волосы, лицо и уши Хуар.

Я немного испугался – я все еще не знал, с какой целью Хуар позвала меня к себе в спальню. Она попросила меня присесть на корточки над белой фарфоровой миской с цветочным узором и помочиться в нее. Я не понимал, зачем ей нужна моя моча.

– Я не хочу в туалет.

– Тогда подождем немного. – Хуар терпеливо посмотрела на меня.

Следующие несколько минут она расспрашивала меня о разном, но в основном о матери. Она называла мою мать «сестрицей» и снова и снова интересовалась, почему та вдруг перестала общаться с ней.

После того как я пописал, Хуар подняла фарфоровую миску, понюхала мою мочу и вылила содержимое в керамическую чашку, наполненную красными финиками. Затем она заставила меня съесть целых три столовых ложки меда.

Оглядываясь назад, могу сказать, что тот обычный день на самом деле был особенным. По вкусу мед напоминал сахарную глазурь, но имел послевкусие оливок и пах цветами, которых так много в наших краях весной. В тот день Хуар выглядела как никогда радостной. Мне казалось, что ее красная хлопчатобумажная куртка скрывает какую-то тайну, поэтому я потянулся к ней, ткань негромко скрипнула, как шелк, если провести по нему ногтем. Однако Хуар не рассердилась, а ласково мне улыбнулась.

Хуар всегда радовалась жизни, на ее лице сияла улыбка, а вид был беззаботным. Все в деревне любили с ней общаться. Даже моя мать, которая постоянно находилась в подавленном состоянии, не стала исключением, когда мы только-только приехали в Майцунь. В те дни я часто слышал, как мужчины в деревне поддразнивали Хуар:

– Хуар, дай мне попробовать мед твоих бедер.

– Хуар, приходи ко мне в кузницу ночью – я приделаю ручку к твоему черпачку.

Тогда я не осознавал, что эти шутки грязные, но я отчетливо помню, что Хуар веселилась и смеялась над ними, а потом ею вдруг овладела мысль о самоубийстве.