Мои воспоминания о далеком древнем городе Цзяннин прерывисты и размыты. Но я до сих пор не забыл безмятежное лицо матери, медленно покачивающееся в лучах заходящего солнца, отразившегося в окне. Когда мы только-только перебрались в Майцунь, мама старалась сохранить в своей душе покой, и даже аромат цветущих гранатов приводил ее в уныние. Всякий раз, когда мама сидела одна перед окном и молча крутила в руках стакан с водой, глядя на безмолвный сад внизу, или когда лежала в плетеном кресле во дворике, погрузившись в сон в полуденной тишине, мне казалось, что она в каждом пятнышке солнечного света ищет семена этого самого покоя.
Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что после переезда хорошие времена для матери закончились. Поздний весенний дождь резко изменил всю ее жизнь.
Казалось, что время внезапно куда-то отклонилось, и незнакомая территория сильно ее разочаровала. Если в прошлые годы мама пыталась сберечь себя, укутываясь, как в кокон, в слои времени, то незадолго до смерти ей так хотелось нарушить эту тишину, что она кричала, как капризный ребенок, ночи напролет, требуя перенести ее из одной комнаты в другую в надежде, что ее неправильная, сломанная жизнь придет в норму.
На контрасте с матерью изысканность отца была не намного лучше, а из-за чрезмерного увлечения чтением его лицо казалось таким же тусклым, как страницы книги. В тот снежный зимний день, несмотря на отчаянные возражения матери, он велел Пуговке привести меня. Отец сплюнул кровь на стену, глядя на меня с благоговением. Возможно, он собирался что-то сказать мне, но передумал.
Высокие стены исправительно-трудового лагеря Юэхэ отрезали меня от внешнего мира, и я чувствовал, как постепенно Майцунь ускользает из моей памяти, словно спрятавшись в темный угол. В первые дни в лагере мне казалось, что меня бросили в перевернутый железный горшок – я целыми днями не видел солнечного света и в конце концов перестал даже понимать, где нахожусь.
Я видел прошлое сквозь мерцающие звезды в безбрежной ночной тьме, погружаясь в голубой лунный свет былых времен, вдыхая увядающий аромат цветов и деревьев в своей памяти.
Наш исправительно-трудовой лагерь спрятался в котловине, окруженной голой землей: ни воды, ни деревьев, ни птиц – ничего, кроме ворон, прилетавших сюда каждый вечер как по расписанию. Они черным облаком проносились над колючей проволокой и, миновав хоздвор, усаживались на железные каркасы сторожевых вышек, на крыши сараев и бараков. От ворон веяло ледяным холодом.
Именно тогда я и полюбил ворон. На самом деле вороны – достойные птицы, мало чем отличающиеся от столь любимых всеми певчих дроздов и почтовых голубей. Но из-за своего неприглядного облика вороны не вызывают у людей ни симпатии, как, например, воробьи, ни страха, как свирепые стервятники или грифы. Вороны словно родились совершенно бесполезными существами и занимают самое позорное место среди сотен, а то и тысяч видов птиц.
Иногда мне казалось, что я и есть такая черная ворона, или даже просто тень, которую она отбрасывает с небес.
Однажды, когда в лагере закончились продукты, охранники начали отстреливать ворон и готовить их на ужин. Как-то раз мне досталась тощая ворона, которой выстрелом оторвало обе лапы, но никто даже не удосужился общипать ее. Почувствовав запах птичьей плоти, я испытал сильнейший рвотный позыв.
Многие заключенные, как и я, каждый вечер ждали, когда стая ворон прилетит с противоположного холма. Иногда во время дождей птицы опаздывали, и я ощущал одиночество. Для интеллигентов в очках с позолоченной оправой, а также еще в недавнем прошлом крепких помещиков и кулаков трудовой лагерь, несомненно, был адом. Они не могли приспособиться к сухому климату этого пустынного горного района, и на них все больше давила ежедневная рутина – взрывать горную породу и добывать камень. Конечно, хуже всего было то, что они даже не представляли, куда дальше понесет их поток времени.
По ночам, когда заунывно выли собаки, охранявшие территорию лагеря, эти люди болтали со мной о навсегда потерянных годах, о беззаботных днях, когда они ели на золоте и спали на перинах. Иногда я рассказывал им истории из своего прошлого. События, которые я лично пережил, часто напоминали сон, потому что их питал мой родник времени.