Она просыпается от звона бьющейся посуды. К ней в дом влез грабитель.

– ¡Coño![466] – ругается мужской голос. Это не вор. Грабитель не стал бы ругаться вслух.

– Пепито? – зовет она.

В доме темно. Электричество снова пропало. Филомена зажигает керосиновую лампу и спешит в гостиную. Ее племянник стоит на коленях, собирая осколки при свете своего маленького телефона. Стол, который Филомена накрыла для завтрашнего раннего завтрака перед отъездом в Игуэй, перевернут. Весь пол усеивают тарелки, столовые приборы и сахар из опрокинувшейся банки.

– ¿Qué pasó?[467] – спрашивает Филомена.

– Nada, Tía, nada[468]. Извини за это. – Пепито указывает на разбитые тарелки и разбросанные столовые приборы. – Я просто выходил прогуляться. Мне нужно было проветриться.

Бедный мальчик переживает за свою мать.

– Это всего лишь тарелки, – успокаивает его Филомена и опускается на колени, чтобы помочь собрать осколки.

Она тоже переживает за Перлу. И за Пепито. Послезавтра он возвращается в Нуэва-Йорк. По его словам, работа у него не заладилась. Он говорит, что потратил впустую свой год – «свою жизнь», – добавляет он, обхватив голову руками.

– Ay, mi’jo, – утешает она его. No diga eso[469].

Ей больно это слышать.

Насколько Филомена поняла из их разговоров, отец с ним не разговаривает. Его брат Хорхе Вашингтон на стороне Тесоро. Если не считать его друга Рикардо, он один в целом свете.

– У тебя есть я, – напоминает она.

На следующее утро по дороге в Игуэй она пытается поднять ему настроение рассказами об их с Перлой детстве в кампо. Она представляет своего папу, озлобленного человека, в лучшем свете, поскольку хочет, чтобы у Пепито сложилось хорошее впечатление о дедушке, с которым он никогда не встречался. О воображаемом abuelo[470], каким хотела бы видеть своего отца. Она заговаривает о Татике.

– Это твоя abuela[471], – добавляет она, потому что он, похоже, не знает, что у него была бабушка. – У каждого есть abuela! – К ее горлу подступает смех.

– Мамита никогда ничего о ней не рассказывала, кроме того, что она умерла очень молодой, когда мамите было, кажется, лет десять. А тебе было сколько?

– Она не умерла, – напрямик говорит Филомена. – Она уехала из кампо в столицу в поисках лучшей жизни. Она обещала вернуться за мной и Перлой, как только обустроится. Папа злился на нее за то, что она нас бросила. «Если она снова покажется мне на глаза, я отправлю ее и ее маленьких потаскушек прямиком в ад!» – грозился он.

Пепито резко поворачивает голову в ее сторону. Машина виляет.

– Эй, тетя, ты это выдумываешь или как?

Филомена печально качает головой.

– Нет, mi’jo, это сущая правда.

– Но ты же говорила, что abuelo был славным малым.

– Я это выдумала, – признается Филомена. – Папа был тяжелым человеком, особенно когда выпивал, а такое случалось нередко. Когда мама уехала, мне было шесть, – продолжает Филомена.

Той ночью она проснулась, почувствовав, что в комнате кто-то есть, и испугалась, что это папа вернулся после одного из своих parrandas[472] и по ошибке вошел к ним в спальню. Иногда такое случалось, и тогда он трогал их, как маму, пока они притворялись спящими. Перла всегда его защищала: «Он наш отец. Он просто дарит нам любовь». Всю вину за свою печаль Перла сваливала на мать.

Но в ту ночь папа еще не вернулся, иначе Филомена услышала бы, как он спотыкается и ругается, натыкаясь на мебель, разбивая тарелки и стаканы. А эти шаги приближались почти бесшумно: наверное, сигуапы пришли утащить девочку в свое племя, которое жило неподалеку, у реки Яке. Мама рассказывала ей легенды.

Лицо опустилось и поцеловало ее. Мама! Она приколола на ночнушку Филомены медальон с изображением Virgencita, который носила на лифчике, а на палец Перлы надела свое кольцо, которое ее старшая сестра на следующий день выбросила в реку. Я вернусь за вами. Как и обещания, данные Эль Хефе донье Бьенвениде, мамино обещание так и не сбылось.

– Мы больше никогда ее не видели. Умерла ли она? Забыла ли нас? А может, недостаточно любила? – Умом Филомена понимает причины маминого поступка, но ее сердце отказывается принимать ответы, которые подсказывает разум.

– Иногда людям приходится принимать жестокие решения, – говорит Пепито.

Возможно, ее племянник думает о своих матери и отце, которые вынуждены были его бросить, но потом все-таки вернулись за ним, разбив сердце Филомене. Как Бог решает, кому понести бóльшую боль? Еще один философский вопрос, который стоит задать старому священнику.

– У вас была тяжелая жизнь, – качает головой Пепито. – А теперь еще и это.

Его мать в тюрьме, сама не своя от того, что натворила.

Тяжелая жизнь, что правда, то правда. Но у кого она легкая? Если верить историям, которые Филомена слышала на кладбище, каждый из живущих перенес какое-то горе, похороненное так глубоко в его душе, что о нем не подозревает даже он сам.

А если бы мы постоянно слышали истории других людей, что тогда? Поняли ли бы мы их лучше? Простили ли бы? Как насчет Эль Хефе? Тесоро? Мануэль Круз не слишком хорошо обошелся со своей querida[473], но теперь, когда она услышала его историю, Филомена не может отрицать, no señor[474], что сочувствует его незавидному положению.

Все эти истории открыли так много окон в жизни Филомены. Дон Мануэль, донья Бьенвенида. Но также и другие голоса, которые приносит и уносит ветер, – каждый из них предлагает свой взгляд на мир. Даже те, что тревожат ее, пугают и сбивают с толку, – возможно, когда-нибудь она поймет и их и горестный вой превратится в пение птиц. Столько печали, столько чудес, столько радости. Сердце у нее переполнено чувствами, а разум – возможностями и неожиданными поворотами. Раньше все было проще. И все же она не хотела бы стать прежней. Теперь в ее сердце есть место для всех, или почти для всех.

– Что тебе рассказывала обо мне мамита? – спрашивает Филомена. Пепито, наверное, чувствовал себя осиротевшим, когда тетя исчезла из его жизни.

– Она говорила, что ты пыталась разрушить ее брак. Это правда, тетя? Тебе никогда особо не нравился папи?

– Я никогда его не понимала, – отвечает Филомена с новым пониманием.

– Добро пожаловать в клуб, – говорит Пепито.