Рано утром следующего дня Альма заезжает за сестрами в пляжный домик, чтобы отправиться с ними в двухчасовую поездку. Контора Matos, Martínez & Martillo открывается в девять, после чего Валентина, подкрасив губы и нанеся на ногти последний слой лака, приступает к отправке факсов. Вчера, провожая их до двери, Мартильо объяснил процедуру. Поздним утром региональный банк в Игуэе наконец получит разрешение головного офиса в столице на закрытие счета. Чем раньше они доберутся до Игуэя, тем больше у них будет шансов раздобыть желаемую информацию. Ранние пташки – это, как правило, работники низшего звена с маленькой зарплатой, привыкшие выполнять приказы вышестоящего руководства и требования клиентов.

Альма застает своих сестер все еще в постели, раздраженных тем, что их разбудили посреди ночи.

– Сейчас не середина ночи, – сообщает она им, отдергивая шторы в качестве доказательства. – Уже восьмой час, нам пора выезжать.

– Ни за что.

Им нужен кофе. А как же мангу с луком, о котором они мечтали с тех пор, как приземлились?

– Кухарка еще не пришла. Мы остановимся позавтракать по дороге, – обещает Альма.

Сестры неохотно начинают одеваться, недовольно бормоча себе под нос.

– Это не годится. – Альма накладывает вето на удобные туники, футболки и свободные штаны для йоги, которые они надевают. Если они хотят, чтобы банковский служащий обратил на них внимание, а уж тем более раскрыл информацию, им нужно выглядеть как доминиканские доньи. – У нас, доминиканцев, есть детектор важных шишек, очень чувствительный к классу: золотые украшения, брендовая одежда, мобильные телефоны последнего поколения и много гонору. – Уж Альма-то знает. Она живет здесь уже год.

Ее сестры обмениваются косыми взглядами. Это должно было случиться. Альма превращается в одну из них. Альме не обязательно спрашивать, кто такие «они», «не одна из нас» – само по себе достаточное оскорбление.

– Я оборотень, – признает Альма. – Это профессиональный недостаток. Слышали когда-нибудь об отрицательной способности?

Как она часто говорила своим студентам, цитируя Джоан Дидион, писатели «всегда кого-то предают». «Чтобы докопаться до высшей истины», – добавляла Альма, чтобы не показаться стервой, готовой подставить родную бабулю. По мере того как ее собственные способности ослабевали, а акции ее популярности стремительно падали, Альма начала терять веру в это хамелеоноподобное качество, отчасти из-за разочарования в своем ремесле. Но быть несколькими людьми одновременно вошло у нее в привычку.

Ее сестры вздыхают.

– Избавь нас от лекций. Сейчас слишком рано для Джоан Дидион.

И когда же Альма наконец поймет, что они не ее студентки?

– Слушайте, если вы не хотите в этом участвовать, я поеду одна. – Альма берет свою сумочку и достает ключи, повторяя ультиматум их матери, которая грозилась, что угодит в Бельвю, если они будут плохо себя вести. – Но потом не просите рассказать вам о том, что я узнаю. Я сохраню тайну папи до гробовой доски.

– Кто сказал, что мы не хотим с тобой ехать? – Ее сестры ускоряют темп и переодеваются в черные наряды, которые все они в последнее время возят с собой в чемоданах. Такое впечатление, будто стоит им отправиться в поездку, как кто-нибудь из la familia[406] непременно умирает.

Альме грустно от мысли, что, хотя их детство далеко позади, трюк мами все еще срабатывает.

Они заезжают в «Криспи крим» и покупают большие стаканы кофе и пакет с выпечкой.

– Не могу поверить, что мы проделали такой долгий путь до Доминиканской Республики, чтобы есть еду из первого мира, – ворчит Ампаро, откусывая от своего рулета с джемом.

– По крайней мере, это рулет с джемом из гуавы, – подлизывается к ней Альма. – К тому же американцы умеют обслуживать быстро. Доминиканцы славятся своей медлительностью. Вы не просто заказываете, а приходите в гости.

Уж ей ли не знать. Она здесь уже целый год…

– Еще раз это скажешь, и меня вырвет в твоем пикапе, – угрожает Пьедад. Ее уже укачало на заднем сиденье, куда они забрались вдвоем с Консуэло. – И, между прочим, ты здесь всего десять месяцев. – Она начинает подсчитывать.

Они поют старые походные песни, затем переходят к гимну Доминиканской Республики, но бросают его, едва начав, поскольку никто из них не знает слов дальше первых двух строк. Потом берутся за композиции из «Вестсайдской истории» и «Гамильтона». Ни одна из них не может похвастаться приятным голосом. В качестве не слишком тонкого намека Альма включает радио. Но и эта альтернатива ничуть не лучше: прерываемая помехами бачата, хип-хоп, рок или диктор, передающий новости в пафосном стиле, который всегда кажется сестрам пародийным.

«Мы скоро приедем?» – постоянно спрашивают они, как уставшие дети в автомобильной поездке.

Спустя два часа и полдюжины споров они въезжают в маленький городок, известный как место, где Дева Мария Альтаграсия явилась девочке в апельсиновой роще. Центральная разделительная полоса проспекта засажена апельсиновыми деревьями. Витрины магазинов пестреют изображениями Пресвятой Девы. В ее честь названы улицы, школы, клиники, бильярдная. Повсюду вывески с ее именем, городская версия мемориальных табличек в отелях и барах: здесь спал Джордж Вашингтон, здесь допился до смерти Дилан Томас. Здесь произошло явление La Virgencita.

Банк – единственное современное здание в квартале деревянных касит. Из-за большого панорамного окна с односторонним зеркальным стеклом оно выглядит так, словно на нем надеты солнцезащитные очки. И это вполне уместно: солнце уже ослепительно яркое, а ведь еще только начало десятого. Сестры находят место для парковки прямо перед входом. Вооруженный охранник, стоящий снаружи, кивком пропускает их, не проверяя документы: их нарядная одежда и белая кожа являются достаточным доказательством того, что они вправе находиться там, где водятся деньги. Что же до пикапа старой модели, то здесь не столица. Любое транспортное средство повышает статус человека. Удивительно только, что его водит женщина.

В вестибюле тихо, если не считать гудения кондиционера и, время от времени, телефонного звона. Их операционистка, которую, согласно бейджику, зовут Мириам Альтаграсия Пичардо, одета в банковскую униформу – мягкий коричневый костюм в тон ее коже и белую блузку, – а на шее у нее висит крошечный золотой крестик.

– Buenas[407], – приветствует она их. – Para servirle[408].

– Вы говорите по-английски? – сразу переходит к делу Пьедад. На своем родном языке она менее уверена в себе.

– Lamentablemente, no[409], – вежливо отвечает Мириам без тени возмущения в голосе. Но, по сути, с какой стати доминиканка у себя же на родине должна учить язык случайной клиентки?

– Давай я с этим разберусь, – вмешивается Альма.

– Конечно, ты же у нас эксперт, – ехидно говорит Пьедад.

– Она живет здесь почти год! – подхватывают Консуэло и Ампаро.

– Десять месяцев, – снова поправляет Пьедад.

Альма более-менее правдиво объясняет Мириам, что им нужно. У их отца, Мануэля Круза, есть здесь счет. Он недавно умер, так что они закрывают счет. Но с него автоматически осуществляются ежемесячные выплаты, и они, его дочери, хотели бы их продолжить, но им необходимо знать имя получателя отцовских щедрот.

Мириам переводит взгляд с одной из них на другую. На обучении, которое она прошла только недавно, такой запрос не рассматривался.

– Это копии cédula[410] и паспорта нашего отца и свидетельство о его смерти, а вот мой паспорт и водительские права. – Альма выкладывает на стойку доказательства. – А этот последний документ удостоверяет, что я являюсь его доверенным лицом по таким вопросам.

Lamentablemente, Мириам не знакома данная юридическая форма:

– Нам придется подождать моего руководителя.

Альма, разумеется, понимает. Но они ведь не просят внести никакие изменения. Они всего лишь хотят узнать имя и контактные данные человека, получающего ежемесячные выплаты. Ничего больше.

Мириам колеблется, а затем повторяет свою стандартную фразу:

– Я не имею права раскрывать эту информацию без разрешения.

– Но это наш счет, наш отец умер, мы его наследницы!

Кто сказал, что Пьедад не может постоять на своем по-испански?

– Comprendo[411], – говорит Мириам. У нее у самой всего месяц назад умер отец. У нее болит сердце за людей, потерявших своих отцов. Но все-таки она не хочет потерять работу.

– Мы такого не допустим, – заверяет ее Ампаро.

Мириам это не убеждает.

Альма привезла с собой волшебное средство – вырезку из национальной газеты. Брава хотела привлечь внимание к своим работам, выставленным на cementerio[412], и заманила репортера посетить «новый сад скульптур», добавив, что этот проект – детище Шахерезады. В газете вышла большая статья, сопровождаемая старой фотографией Альмы, получающей медаль из рук президента США: «Знаменитая доминиканская писательница возвращается на родину», – гласил заголовок. Желая казаться скромной, Альма протягивает вырезку своим сестрам, чтобы те передали ее сами. «Можно с улыбкой вечною злодеем быть»[413]. Пусть ее сестры хвастаются.

Глаза Мириам округляются. Она смотрит на фотографию, потом на Альму, потом снова на фотографию.

– ¿Usted?[414]

Альма застенчиво улыбается.

– Я была бы очень признательна вам за помощь.

Мириам оглядывается через плечо: в кабинете ее руководителя еще темно, счет с ежемесячными списаниями отображается у нее на экране, все данные совпадают. Она быстро записывает имя.

– Я не уполномочена разглашать информацию о счетах клиентов, – громко говорит она, украдкой протягивая Альме записку. Она тоже умеет злодействовать с улыбкой.

– De acuerdo[415], – говорит Альма, пряча бумажку в карман.

– Могу ли я вам еще чем-нибудь помочь? – снова забеспокоившись, спрашивает Мириам.

– Нет, спасибо, – хором отвечают сестры в момент редкого единения.

На улице они разворачивают записку. Монастырь сестер Скорбящей Матери?! Неужели Мириам их все-таки обманула?

– Звучит как выдумка, – качает головой Консуэло.

– Вовсе нет, – смеется Пьедад. – Она нас раскусила. Мы и впрямь сестры скорбящей мами!

Альма подходит к охраннику банка. Не знает ли он, где находится las Hermanas de la Madre Dolorosa? Да, конечно. Он называет это место hospicio.

Серьезно? Дом престарелых в этой стране? Мами и папи говорили, что в их культуре такое не принято.

– Может, он для старых монахинь? – предполагает Ампаро.

Приют, вытянутое одноэтажное здание в стиле ранчо, расположен на окраине. Спереди у него длинная галерея с дюжиной кресел-качалок, выходящая на дорогу: вероятно, главное развлечение здесь – это наблюдать за проходящими мимо машинами, пикапами и ослами, груженными мешками с апельсинами.

В галерее никого нет, монахини молятся, или чем там еще они занимаются в этот ранний час. Входная дверь открыта, но перегорожена складным барьером, похожим на ворота безопасности, защищающие малышей от падения с лестницы. Ко входу приближается пожилая монахиня в полном облачении, белой камилавке, покрывале на голове и с пушком на лице.

– Ave Maria[416], – приветствует она их.

– Buenos días…[417]

Как правильно обращаться к монахине по-испански? Альма забыла. Она представляет себя и своих сестер, а затем спрашивает, как зовут старую монахиню. Sor[418] Кориту приводят в восторг их красивые благочестивые имена.

– Мы дочери Мануэля Круза, – объясняет Альма.

Их отец ежемесячно делал пожертвования в пользу hospicio. Но теперь, когда он умер, юристы закроют его счета.

– Ay, sí, Manuel Cruz, Qué en paz descanse[419]. – Пожилая монахиня прикасается к лицу каждой из них, как будто хочет вытереть слезы, которые застилают только ее глаза. Она напоминает Альме добрую sœur[420] Одетту из ее неудавшегося романа о Бьенвениде. – Такой хороший человек, – вспоминает монахиня. В течение многих лет он выплачивал одной из их подопечных щедрое пособие, которое позволяло сестрам покрывать расходы по содержанию их дома. – Многие наши viejitos[421] очень бедны. Мы так благодарны. Нам будет не хватать его помощи. Хотя Господь, конечно, поможет.

– И мы тоже, – говорит Ампаро. Ее сестры согласно кивают.

– Мы просто хотим встретиться с этой женщиной, которая явно много значила для нашего отца. Когда умирает кто-то из наших стариков, у нас остается так много вопросов. Поэтому-то мы и приехали, – признается Альма, для разнообразия – искренне. – Мы больше не можем попросить папи познакомить нас или рассказать, почему он решил ей помочь.

Есть в этом месте что-то особенное: раздвижные двери, через которые из прихожей виден двор, засаженный чахлыми овощами, которые поливает старик; пение птиц на апельсиновых деревьях; сводчатый коридор, потрескавшаяся плитка; все, охваченное умиранием, но неспешным; кроткая пожилая монахиня, тянущаяся к их рукам; идемте, идемте, и вы тоже, – обращаясь к той из них, на кого у нее не хватило рук. Все это успокаивает их, как будто они попали в другое, более медленное и доброе измерение, где правила фастфудного мира неприменимы. Папи, наверное, назвал бы его Альфой Календа.

Из столовой один за другим появляются пожилые постояльцы, кто на ходунках, а кто на самодельных креслах-каталках с ремнями безопасности из веревок и полосок кожи. К Альме и ее сестрам подходит крошечная старушка с беззубыми деснами и бессмысленной блаженной улыбкой.

– Mamá, Mamá, ’ción, ’ción[422], – умоляет она. К ее просьбам о благословении присоединяются еще несколько стариков, также принимая посетительниц за своих матерей.

– Ну, ну, ступайте! – отгоняет их sor Корита. Она с нежностью смотрит, как они выходят в галерею, шаркая и держась за руки, словно маленькие дети.

Sor Корита сожалеет, что Reverenda Madre[423] сейчас в отъезде в Санто-Серро. Если кто и в курсе, по какой причине сеньор Круз делал пожертвования, так это она.

– Мы всего лишь хотим встретиться с женщиной, которую финансово поддерживал наш отец. Знает ли sor Корита, кто это?

– Да, конечно. Мы зовем ее Татика. Затрудняюсь сказать, как ее фамилия. Reverenda Madre должна знать.

Татика!.. Папи постоянно повторял это имя, когда выжил из ума. Альме следовало бы догадаться, ведь она всю жизнь писала истории.

– Мы можем с ней встретиться?

Sor Корита не видит, почему бы и нет. Она ведет их через опустевшую comedor[424] на кухню, расположенную в задней части дома, откуда доносится звон кастрюль, тарелок и столовых приборов. Прежде чем они пойдут дальше, она должна предупредить их:

– У Татики очень плохо с памятью. Многие из наших viejitos страдают деменцией. Я не хочу, чтобы вы расстраивались, если она не вспомнит вашего отца.

– Мы просто хотим увидеть ее лицо, – уверяет Альма пожилую монахиню. Она снова говорит правду. Это может войти в привычку.

Они входят в большую кухню с длинными алюминиевыми стойками и открытыми полками, заставленными тарелками и стаканами. Две молодые монахини с покрытыми головами, одетые в огромные белые передники поверх длинных ряс, моют и вытирают посуду в глубокой раковине. Их рукава закатаны, обнажая мыльные руки, и из-за того, что девушки покрыты, эти участки оголенной кожи кажутся восхитительно интимными.

– Ave Maria, – приветствует их sor Корита.

– Sin pecado concebida[425], – отзываются они, присев в реверансе.

В нише буфетной седовласая женщина чуть старше Альмы и ее сестер, а может, их ровесница – из-за ее выцветшей мешковатой хламиды трудно сказать наверняка – с маниакальным усердием протирает стойки кухонным полотенцем.

– Татика, – окликает ее sor Корита. – К тебе пришли друзья.

Татика, словно не замечая, что к ней обращаются, продолжает заниматься своим делом. Sor Корита понижает голос:

– Татика считает, что она здесь работает, и мы позволяем ей помогать, чем она может. Ven, ven[426], – приказным тоном говорит sor Корита. – У меня есть для тебя задание. – Она подмигивает Альме и ее сестрам. Уловка срабатывает, и Татика подходит, подняв тряпку, как будто собирается вытереть лицо sor Корите.

Альма разглядывает женщину: ее влажные волосы заколоты шпильками, высохшие пряди топорщатся жесткими завитками. Своим отсутствующим взглядом она похожа на мами и папи. Те пресвитерианские врачи из Колумбийского университета не шутили. Здесь свирепствует болезнь Альцгеймера. Когда она поразит Альму и ее сестер? В какой петле воспоминаний застрянет каждая из них, словно в кругах Дантова ада из того отрывка, который любил декламировать папи? Чем таким занималась Татика, из-за чего она решила, будто должна убирать на кухне hospicio? Была ли она судомойкой в ресторане? Служанкой в доме одной из их кузин?

Альма обращается к женщине ласковым, успокаивающим голосом, чтобы не напугать Татику. Мами тоже боялась незнакомцев, каковыми, по мере того как прогрессировала ее деменция, стали все.

– Hola, doñita[427]. Мы дочери Мануэля Круза. – Альма указывает на своих сестер.

Татика бросает на них хмурый взгляд и после минутной паузы возвращается к протиранию стоек.

– Татика, сеньора с тобой разговаривает, – вмешивается sor Корита. – Мануэль Круз – твой благодетель. Ты должна сказать спасибо его дочерям.

Но Татика уже снова погрузилась в уборку: она все трет и трет пятно, видимое только ей. Одна из молодых монахинь подходит и вырывает у нее полотенце:

– Разве ты не слышала, что сказала sor Корита? Нет, я не отдам его, пока ты не поблагодаришь этих милых дам, которые приехали тебя навестить.

Татика поднимает вой, как ребенок, у которого отняли любимую игрушку.

– Все в порядке, – говорит Альма монахине. Так настаивать на том, чтобы Татика вспомнила их отца, кажется жестоким. – Мы просто хотели встретиться с ней, вот и все. – Она тянется, чтобы коснуться руки Татики, но та отстраняется, возможно, подумав, что у нее снова отнимут полотенце.

– У нее есть родственники? – осведомляется Пьедад. Может, кто-то еще сумеет объяснить, почему их отец помогал заботиться об этой незнакомке.

Sor Корита качает головой и медленно, вдумчиво передает им то, что слышала:

– Когда Татика появилась здесь, ее рассудок уже помутился. Она много лет жила в Игуэе. Нам сказали, что она бывшая пациентка вашего отца, но мы не имели счастья с ним встречаться. Он договаривался с материнским домом нашего ордена в столице. Татика – воистину дитя Божье, и позаботиться о ней некому, кроме Пресвятой Девы, Papa Dios[428] и вашего отца.

– И вас, – любезно добавляет Альма.

Sor[429] Корита склоняет голову, принимая комплимент от имени Господа:

– Мы здесь для того, чтобы заботиться друг о друге.

Не хотят ли они, чтобы перед их отъездом она провела им небольшую экскурсию и показала, на что идут пожертвования их отца?

Альма оглядывается на своих сестер: они тоже притихли, подавленные потусторонностью этого дома живых мертвецов, и, возможно, как и Альма, гадают, не ждет ли их всех тот же конец. Половина острова, полная стариков без воспоминаний. Впрочем, воспоминания бывают разные, и порой потеря памяти становится благословением. Взять хотя бы мистера Торреса, персонажа другого неудавшегося романа Альмы, который подвергал пыткам и устранял стольких людей и умер, преследуемый лицами своих жертв.

Они осматривают спальни: одно большое помещение рассчитано примерно на дюжину женщин, другое, поменьше, – на нескольких мужчин. Узкие койки расставлены рядами, как в книжках о Мадлен: «Расположившись в два ряда, они и за столом сидели, и зубы чистили, и нежились в постели»[430]. Кровати застелены, на некоторых из них лежат плюшевые зверушки или подушечки с вышитыми надписями: «Yo Abuela», «Dios tiene el control de mi vida»[431]. Это подарки от женских благотворительных организаций, которые регулярно их посещают, или от родственников тем, у кого есть родня. Sor Корита указывает на кровать Татики. На ее подушке сидят две куколки.

– Sus niñitas, – улыбается sor Корита. «Ее девочки». – Татика забыла, как их зовут.

Уходя, сестры заверяют добрую монахиню, что продолжат переводить пожертвования, о которых распорядился их отец. Sor Корита благословляет их и опять выражает сожаление, что мало чем смогла им помочь.

– Будем очень рады, если вы захотите приехать снова после того, как вернется Reverenda Madre.

Через неделю ее сестры уезжают домой в Штаты, так что при желании нанести повторный визит в дом престарелых сможет только Альма.

Но Альма увидела достаточно. Она больше не верит, что может постигнуть тайны чьего-либо сердца, тем более сердечные тайны своего отца. О каких бы историях ни умалчивал Мануэль Круз, не Шахерезаде их воскрешать. Есть границы, которые не переступила бы даже Джоан Дидион. Нерассказанное – священная земля. Какие бы истории ни были там похоронены, не стоит их откапывать. Жизнь после смерти называется так недаром. Скоро настанет и ее, Альмы, черед.