Филомена приходит на el cementerio[240] с опозданием, еще сонная после беспокойной ночи. Донья Альма уже на месте и обходит территорию с arquitecta[241], которая делает заметки. «Как насчет здесь? Или, еще лучше, там?» За время отсутствия доньи Альмы arquitecta побывала на кладбище несколько раз, а теперь хочет увидеть его глазами хозяйки.

– Простите за опоздание, – извиняется Филомена. У нее нет причины, которой она могла бы поделиться. Она надеется, что донья не подумает, будто ее сотрудница позволяла себе вольности, пользуясь отъездом хозяйки. – Надеюсь, ваша поездка прошла хорошо.

– Очень хорошо, спасибо. – Она продала свой дом в Вермонте. – Теперь пути назад нет, – отмечает она. – Кстати, Фило, кладбище выглядит великолепно. – Донья Альма обводит вокруг себя рукой.

Филомена опускает голову, чтобы спрятать лицо, смущенная тем, как ей приятна похвала.

Пока две женщины разговаривают, Филомена рассеянно принимается за работу, прислушиваясь, не раздастся ли стук в ворота или заднюю калитку. Она не может перестать прокручивать в голове разговор с Перлой. С чем связаны скрытность и отчаяние ее сестры? На протяжении многих лет Филомена слышала, как донья Лена шепотом рассказывала сестрам о проблемах, с которыми пара столкнулась в Нуэва-Йорке. Проблемы? Но почему? Все их мечты сбылись. Они усердно трудились, копили деньги, заплатили юристу внушительный гонорар за оформление своих браков с пуэрториканцами, а затем, после получения грин-карт, подали на разводы со своими арендованными супругами. Пепито и Хорхе преуспели, оба стали профессионалами своего дела. Так что же у них за problemas? Поскольку хозяйские разговоры не предназначались для ее ушей, Филомена не могла об этом спросить.

Филомена помнит о своем обещании вернуться и дослушать рассказ Бьенвениды, но у доньи Альмы может сложиться неверное впечатление, если ее работница усядется сложа руки в начале рабочего дня, да еще и после того, как опоздала. С визитом придется подождать, пока обе женщины не уйдут. Проходя мимо могилы, Филомена каждый раз нежно прикасается к гипсовой голове. На ощупь волосы кажутся мягкими и настоящими. ¡Dios me libre![242] Наверное, у нее снова разыгралось воображение. Донья Альма как-то сказала, что у Филомены богатое воображение. Истории, которые она рассказывала, чтобы заслужить право входа, превосходны. «В другой жизни ты могла бы стать писательницей». Филомена до сих пор не призналась, что не умеет читать, а уж тем более писать.

Архитекторша чертит руками в воздухе фигуры.

– Вот это нам придется переместить. – Она указывает на стеклянный шар, под которым закопан первый набор коробок, которые не сгорели.

Шар установлен на вращающейся оси, поэтому при прикосновении к нему он покачивается – донья Альма продемонстрировала, – поднимая облако кружащихся белых снежинок, которые затем очень медленно оседают на дно. Завораживающее зрелище.

«Так выглядит зимой место, где я раньше жила», – как-то сказала донья Альма Филомене.

Это сооружение пришлось заказать у стеклодува, так как донья Брава не работает со стеклом и кинетическими конструкциями. Оно самое дорогое. Для папи – только лучшее.

После отъезда arquitecta Филомена предостерегает свою хозяйку от переноса могилы, посвященной Эль Барону. Как и Пепито, донья выросла allá[243] и ничего не знает. Первая могила на кладбище принадлежит Эль Барону, и ее нельзя переносить без его разрешения.

– Не стоит сердить его и навлекать несчастье не только на себя, но и на всех остальных, кто сюда приходит. – Филомена не упоминает о себе, чтобы не показаться эгоистичной.

Донья Альма слышала об этом культе от своей подруги доньи Бравы.

– Но ведь здесь не похоронены настоящие люди, – напоминает она Филомене.

– Эль Барону все равно. Он претендует на первую могилу на любом кладбище.

– Вот как? – без особого убеждения отзывается донья Альма.

Падре Рехино тоже считает подобные верования суевериями. Проникновением в христианство соседской религии вуду. Но Филомене известны случаи, когда люди, прогневившие Эль Барона, в итоге теряли возлюбленных или здоровье. Их не может защитить даже чудесная сила святого Иуды. Филомена рассказала бы эти истории сейчас, но между бровями доньи пролегла морщинка, а это, как известно Филомене, не предвещает ничего хорошего, тем более на лице нанимательницы.

Остаток утра Филомена пытается сосредоточиться на работе. В полдень она заходит в кольмадо. Больше звонков не поступало. Она покупает упаковку тостонес[244] и маленький пакетик арахиса и ест, сидя перед могилой Бьенвениды. Возможно, история поможет ей отвлечься. Но надгробие безмолвствует. Уж не почудился ли Филомене голос? А может, донья Бьенвенида обиделась на то, что ее прервали, едва она начала свой рассказ?

Чтобы ее подбодрить, Филомена наклоняется вперед и шепчет те же самые слова, с которыми коробочка у ворот обращается к просителям, желающим попасть на кладбище:

– Cuéntame[245]. Расскажите мне свою историю.

Птицы на деревьях молчат, пережидая дневную жару. Солнце поднимается все выше. Филомена доедает свой перекус, а донья Бьенвенида по-прежнему не произносит ни слова, и, как будто эти две женщины каким-то образом связаны, Перла больше не звонит.

Наконец Филомена сдается, складывает стул и направляется в сарай за своими инструментами. Пора возвращаться к работе. Как обычно, она останавливается у могилы, посвященной Эль Барону, чтобы засвидетельствовать свое почтение, осеняет себя крестным знамением, а затем прикасается пальцами к стеклу. От ее прикосновения поднимается вихрь снежинок. Чей-то голос начинает рассказывать свои истории, к нему присоединяются другие голоса, все больше и больше, словно их доносит ветер или они прилетают на крыльях щебечущих cigüitas[246], которые садятся то на одно, то на другое надгробие, – какофония звуков, как в праздничный день в кольмадо, полном людей, которые выпивают, сплетничают и разговаривают все разом.

Филомена прикладывает ухо к стеклу и прислушивается.