1910 г. был четвертым годом столыпинской аграрной реформы. За этот период было сделано много как успешных, так и ошибочных шагов в области сибирского землеустройства и переселенческого дела. Необходимо было подвести некоторые итоги прямо на месте водворения крестьян, переселявшихся с территории Европейской России в Сибирь. Для этой цели председатель Совета министров России П.А. Столыпин решил совершить ознакомительную поездку в данный регион, где он хотел лично побеседовать с переселенцами, местными чиновниками, изучить документы, проверить, как расходуются государственные средства. В поездке по Сибири главу правительства сопровождали: начальник Главного управления землеустройства и земледелия (ГУЗиЗ) А.В. Кривошеин и начальник Переселенческого управления ГУЗиЗ Г.В. Глинка.

Само путешествие началось 19 августа 1910 г., когда поезд Председателя правительства выехал из московской губернии с целью посетить Степной край, Поволжье и Сибирь (4 губернии и области, а также 6 уездов). 22 августа реформатор и его свита прибыли в Курган, 25 августа – в Омск, 31 августа – в Новониколаевск, 2 сентября – в Томск, 7 сентября – в Пермь, 10 сентября – в Казань и Симбирск, 14 сентября – в Саратов, 19 сентября – в Москву. Кроме путешествия по железной дороге, также удалось проехать более 800 верст «на лошадях в сторону от железной дороги и водного пути». По свидетельству самого П.А. Столыпина, во время данного путешествия они увидели «несколько районов, весьма различных по условиям заселения»: 1) плодородную северную полосу киргизских степей и степную часть Алтая – этой «обетованной земли» для переселенцев; 2) южную часть киргизских степей, «обильную свободными землями, но сравнительно бедную водой», в том числе «пораженные засухой двукратным неурожаем переселенческие поселки в Павлодарском уезде Семипалатинской области, находившиеся, по всем имевшимся сведениям, в самых худших, едва ли не в самых бедственных условиях во всем Степном крае»; 3) лесостепную полосу, «ближайшую к Сибирской железной дороге»; 4) «Мариинскую тайгу, на границе Енисейской губернии, одну из труднейших для заселения местностей в средней Сибири»[620].

Местные власти непонятно почему («по личному ли усердию или по внушению свыше») скрывали, что они ждут председателя Совета министров и даже в официальной переписке безлико называли П.А. Столыпина «высокопоставленным лицом по высочайшему повелению». В связи с этой «осторожностью» принимались чрезвычайные меры «охраны». Так, в пути следования каждый участок посещения поручался особому заведующему, на личную ответственность которого возлагалась охрана данного участка, «полное обеспечение беспрепятственного проезда» по нему П.А. Столыпина, а также «охранения порядка в селениях и на площадях перед церковью во время остановок и перепряжки лошадей»[621].

Большое внимание возлагалось на пункты ночлега, места посещения (сельскохозяйственные школы и фермы, переселенческие пункты), стоянки для приема пищи. Данные объекты тщательно осматривались, особенно постоялые дворы, подполья, чердаки, чуланы и печки. Вся находившаяся там прислуга переписывалась в особый список, их виды на жительство проверялись. При этом лица, которые не принадлежали к местным жителям и устроились на работу до 1 июня 1910 г., до приезда главы правительства заменялись на местных, полную благонадежность которых удостоверяли старшины и старосты. Кроме того, те, кто прибыл в места посещения из других уездов и губерний, но не имел установленных видов на жительство, а также лица, внушавшие «по своему поведению основательное подозрение в политической неблагонадежности», вывозились из селений, по которым проезжал премьер-министр, о чем немедленно сообщалось в местное уездное управление («с обозначением причин удалении»). Пьяные, «юродивые и психически расстроенные» к встрече с П.А. Столыпиным также не допускались, их задерживали и отдавали на время проезда под надзор родственников. Если же таковых у них не имелось, то пьяных помещали в «каталажные» камеры до полного их «вытрезвления», а сумасшедших – в отдельные избы под наблюдение десятских. Согласно ст. 21 Положения о мерах к охране государственного порядка и общественного спокойствия, в «порядке охраны» арест допускался только в случаях, когда «арестуемые» лица внушали подозрение в совершении государственного преступления или в принадлежности к «противоправительственным сообществам». В этом случае начальники участков просто предъявляли требование об «аресте или удалении кого-либо» к местным властям, которые обязаны были это требование выполнить. В ряде случаев постановление об аресте утверждалось лично уездным начальником и высылалось с нарочным[622].

Дороги между селениями охранялись конными сторожевыми постами, которые стояли на расстоянии 5 верст один от другого. Данные посты охраняли дорогу от «злонамеренных» лиц, наблюдали за ее исправностью (спуски к мостам и переезды через овраги лично осматривались начальниками участков, там помещали необходимое для помощи количество людей), не допускали скопления на дороге или вблизи нее посторонних, удаляли оттуда обозы, разъясняли тем, кто хотел подать прошение, что его нужно подавать на остановках, а не в пути следования, они же исполняли и обязанности «летучей» почты, с помощью которой о любой нештатной ситуации докладывалось в ближайшее селение местному начальству. Задержанные лица передавались от поста к посту «для сдачи сельским властям». Если этого нельзя было сделать, то их держали вдалеке от дороги (не ближе чем на 50 саженей) и «препровождали» после мероприятия. При проезде П.А. Столыпина постовые казаки присоединялись к конвою и следовали за его коляской. При выезде из населенного пункта полицейские урядники ехали верхом впереди до тех пор, пока все лошади «не выравнивались», после этого они следовали по левую сторону экипажа уездного начальника[623].

В тех селениях, где были назначены перепряжки, «заготавливалось по 60-ти вполне хороших, выезженных и спокойных лошадей, с полным комплектом упряжи». Их обязаны были осмотреть и «попробовать» сами начальники участков. Там же присутствовали и ямщики в количестве 18 экипажей, которых «заготавливали из опытных и благонадежных людей» и которые знали своих лошадей и упряжь. У каждого из них был номер (от 1-го до 18-го), экипажи также имели номера. При прибытии кортежа премьер-министра данные ямщики обязаны были «быстро, но без суеты, запрячь лошадей (собранных на ближайшей к площади улице) в экипаж под его номером». Перепряжка производилась также не на самой площади, а на примыкавшей к ней улице. За данным процессом наблюдали «особые лица» (которых заранее ознакомили со своими обязанностями и номерами контролируемых ими экипажей), по одному на два экипажа и по 9 человек на одно селение. Особое внимание уделялось киргизским землям, где начальникам участков рекомендовалось «несколько раз прорепетировать перепряжку… а также лично подробно ознакомить заведующих перепряжкой и экипажами с ихними обязанностями». Кроме этого, в каждом селении должна была работать одна из кузниц и при ней обязан был находиться кузнец, имея при себе необходимые для починки материалы и инструменты[624].

Флаги на частных домах и правительственных учреждениях должны были быть только национальных цветов: вверху – белый, в середине – синий и внизу – красный. Другие расцветки ни под каким предлогом не допускались. «Хлеб-соль» подносили только на церковных площадях, для чего туда пригласили почетных местных жителей, которых снабдили значками-бантами из трехцветных лент. Местные священники уведомлялись о проезде П.А. Столыпина лично начальниками участков. В каждом селении был запас кипяченой воды[625].

В г. Омске (административном центре Степного генерал-губернаторства и Акмолинской области), председатель правительства осмотрел переселенческий лесопильный завод, переселенческий пункт, склады переселенческой техники, убежище для бедных детей, половину из которых составляли сироты переселенцев, загородную образцовую казенную молочную ферму и питомники, посетил казачий собор, где хранилось знамя Ермака, архиерея, временного командующего войсками, холерный барак, побеседовав там с больными. В военном собрании он принял высших военных и гражданских чиновников, сотрудников сенаторской ревизии, канцелярии генерал-губернатора, депутацию от города, биржевого комитета и еврейского общества. Во время выхода П.А. Столыпина из переселенческих бараков произошел небольшой инцидент: местный полицмейстер Бутнер «грозным начальственным тоном» отдал приказ столпившимся людям снять шапки, но «удивленная публика не сочла, однако, нужным исполнить неуместное требование грозного начальства»[626].

В Петропавловском уезде Акмолинской области кортеж главы правительства проехал по маршруту г. Петропавловск – ст. Архангельская – ст. Вознесенская – ст. Новоникольская – с. Явленское – с. Покровское (посещение сельскохозяйственной школы) – с. Тарангульское – с. Богодуховское – пос. Рублевский – пос. Астраханский – озеро Джалтыр – Байбакул – г. Петропавловск (всего 267 верст). На Тарангуле, Джалтыре, Байбакуле и в с. Богодуховском были выставлены «хорошего качества… просторные юрты», из которых одна приспосабливалась под столовую, другая – под клозет, сдвоенные юрты («соединенные дверями») – под личные покои премьер-министра. При юртах имелся самовар, а в селе Богодуховском (на случай ненастной погоды) – железная печка и двойная кошма. Кумыс в киргизских аулах подавался «по народным обычаям» и только в местах официальных остановок, а не в пути[627].

В Новониколаевск П.А. Столыпин прибыл утром 31 августа 1910 г. Высоких гостей на пристани хлебом-солью встречали руководство Ново-николаевской городской думы и чиновники правительственных учреждений. Городской голова В. Жернаков произнес приветственную речь о том, с какими чувствами встречают премьера новониколаевцы. Председатель Совета министров встретился с представителями Городской думы, которые решили воспользоваться случаем и попытаться решить наболевшие проблемы. Это устройство водопровода, мощение городских дорог и преобразование Новониколаевска в уездный центр. Столыпин благосклонно отнесся к просьбам, «обещал свое содействие» и «выразил уверенность в скором удовлетворении этого ходатайства». Газета «Сибирские отголоски» сообщила, что представители города высказали пожелания о скорейшем введении земства в Западной Сибири, ссылаясь на то, что «переселенцы, явившиеся из земских губерний России, являются не новичками в земском деле, а людьми, привыкшими работать при содействии земских учреждений. Кроме того, преобладающее население Томской губернии – великороссы, недавние жители Европейской России. В большинстве они знают, какую великую помощь оказало земство в поднятии культурности народа». Одним из главных вопросов, с которыми обращались к премьеру жители сибирских городов, был вопрос о строительстве Алтайской железной дороги. Новониколаевцы хотели, чтобы она имела направление Семипалатинск – Барнаул – Новониколаевск, с веткой на Бийск. Томичи же хотели, чтобы дорога была проведена от Барнаула до Томска с пересечением Транссиба у станции Болотное и с ответвлением от села Гутово до села Кольчугино Кузнецкого уезда. Городской голова В. Жернаков подал Столыпину докладную записку, где почтительнейше просил «Ваше высокопревосходительство о скорейшем разрешении вопроса о железнодорожном строительстве в Алтае и оказать свое содействие в осуществлении направления, защищаемого алтайскими городами, как наиболее соответствующего интересам не только торговли и промышленности края, но интересам общегосударственным».

Новониколаевск находился на перекрестке железнодорожных, речных путей, через него двигались толпы переселенцев, направляющихся на Алтай, на восток и вниз по Оби. В городе имелся переселенческий пункт. Он представлял собой огражденные забором бараки, между которыми росли одинокие деревья. Здесь же располагались медпункт, столовая, склад сельскохозяйственных машин, контора переселенческого чиновника. Переселенцев провозили от станции к баракам для прохождения карантина. П.А. Столыпин решил лично проверить новониколаевский переселенческий пункт. Он пробыл в Новониколаевске всего несколько часов. За это время он успел осмотреть, кроме переселенческого пункта, собор Александра Невского, строящийся городской торговый корпус (ныне Краеведческий музей), депо добровольно-пожарного общества, тюрьму, сельскую лечебницу и холерный барак. Последнее было довольно рискованным мероприятием, поскольку в то время в Новониколаевске насчитывалось 43 человека, больных холерой. «За сутки с 30 на 31 августа заболело семь человек, умерло – пять, выздоровел один». В других сибирских городах премьер-министр тоже осматривал холерные бараки.

Однако простой народ до председателя Совета министров не допустили. В городе были приняты строжайшие меры безопасности. В газете «Сибирские отголоски» уже после отъезда П.А. Столыпина появилась такая заметка: «Для широких городских масс населения посещение Новониколаевска П.А. Столыпиным осталось почти незаметным, а на станции… меры предосторожности так были усилены, как будто премьер ехал не по родной стране, а где-то в стане воюющего неприятеля. Посторонних на станции никого. Всем агентам станции и депо были выданы именные билеты за подписью жандармского ротмистра. Без этих билетов никто не смел и не смеет показываться до 15 сентября в полосе станции и по служебным надобностям. Такая "бдительность" исключает всякую возможность для П.А. Столыпина увидеть подлинную Сибирь с ее вековыми нуждами, а это обстоятельство в значительной степени обесценивает его длительное путешествие»[628].

При подъезде к Томску произошел казус. В принципе начальство всех «попутных» городов старалось придать им «парадный» вид: по распоряжению полиции домовладельцы усиленно подметали «никогда не видавшие метел улицы, клали заплаты на тротуары», но именно в Томске для П.А. Столыпина был устроен парад «потешных». Легенда об этом случае долго жила в «железнодорожных кругах»: при подъезде к станции Тайга, откуда шла ветка на Томск, из железнодорожного управления была получена телеграмма с требованием задержать столыпинский поезд с таким расчетом, чтобы он прибыл в Томск с двухчасовым опозданием. Случай поистине неординарный, ведь до этого он «катил без всяких препятствий и задержек», наоборот, на станциях и полустанках задерживались «все другие поезда …для того, чтобы дать свободный пропуск министерскому поезду». В конце концов, выяснилось, что томское начальство обнаружило, что внешний вид вокзала Томск-1 был «весьма и весьма непрезентабельным». В результате было сделано «экстренное распоряжение: побелить вокзал к приезду министров». Но маляры заявили, что времени у них слишком мало, после чего и было решено задержать главу правительства на 2 часа. К приезду П.А. Столыпина вокзал был «побелен, подметен, подчищен»[629].

П.А. Столыпин вместе с главноуправляющим землеустройством и земледелием А.В. Кривошеиным и начальником Переселенческого управления Г.В. Глинкой прибыл в Томск утром 1 сентября. В 10 ч 15 мин министры вышли на перрон станции Томск-1, где им представлены были военные и гражданские чины, чины железнодорожного управления и станционное начальство. Затем министры проследовали в город, где в кафедральном соборе слушали службу. Служил кафедральный протоирей отец Петр Мстиславский. После посещения собора высокие гости направились в Императорский Томский университет. В вестибюле Томского университета министры были встречены попечителем Западно-Сибирского учебного округа Л.И. Лаврентьевым, ректором университета, профессором И.А. Базановым и членами профессорской коллегии. Также собрались и студенты с вольнослушательницами. Во время осмотра университета министрами затрагивались различные стороны университетской жизни, жизни студенчества и общих условий университетской деятельности. П.А. Столыпин заинтересовался вопросом, почему в Томский университет особенно стремились поступать выпускники духовных семинарий. Профессора объяснили это сравнительно легкой возможностью найти здесь заработок. Премьер заинтересовался и его размерами. Во время беседы с профессорами вначале А.В. Кривошеин, а потом и П.А. Столыпин подчеркнули чрезвычайную важность и необходимость открытия при Томском университете, как они выразились, «естественного факультета». Столыпин объяснил свою точку зрения так: «В настоящее время этот богатейший и громаднейший край – Сибирь обследуется профессорами медицинского факультета, между тем, как это дело ближе касается естественников, и открытие естественного факультета обещает, поэтому, разностороннее освещение Сибири». Выйдя из университета и направляясь в Технологический институт, министры выразили желание осмотреть общежитие студентов университета, располагавшееся на пути следования. После осмотра Технологического института министры нанесли визит архиепископу Томскому и Алтайскому Макарию, а в 1 ч 25 мин направились в губернаторский дом, где состоялся прием должностных лиц и депутаций. Остаток дня заняли визиты в различные организации города – Переселенческое управление, холерный барак и окружную психиатрическую лечебницу, крупнейшую за Уралом. После осмотра лечебницы министры проследовали на находящийся вблизи железнодорожный переезд, куда им был подан поезд для осмотра Итатских переселенческих участков[630].

Особого внимания также заслуживает и посещение П.А. Столыпиным располагавшейся в Томской губернии Кулундинской степи, где он побывал в 14 поселках (всего за предшествовавших два года там образовалось 200 населенных пунктов, где водворилось 55 тыс. душ крестьян). Реформатор писал об этом путешествии в восторженных тонах: «… всюду чувствовалось хозяйственное пробуждение… при скрещивании колесных путей близ пресноводного озера Секачи» возник «свой торговый центр… Славгород. Еще год тому назад на месте этого города в пустыне находилась одна жалкая палатка. А теперь в Славгороде имеется уже церковь, волостное правление, две мельницы, установлены базары и ярмарки… Намечено к открытию две школы, отведено место для опытного поля… В Славгород стекаются с разных участков переселенцы, сюда приезжают с товарами из сел Ключи, Камень, г. Павлодара и других мест… воочию можно было убедиться, какое увеличение народного богатства дает удачное переселение». При этом следует отметить, что предшествующий, 1909 г., был в Кулундинской степи неурожайным, среди переселенцев свирепствовал тиф и цинга, от голода и болезней на некоторых участках умерло до 40 % крестьян. 1910 г. (год посещения данной местности) также был неурожайным, переселенцы находились в критическом состоянии – все свои средства, вырученные от продажи имущества на родине, они вложили в обустройство на новом месте «в землю и скот – и все погибло». Вещей на продажу больше не осталось, 80 % скота пало, заработать было негде. Тем не менее староста Славгорода и подрайонный переселенческий чиновник доложили П.А. Столыпину и А.В. Кривошеину, что «в степи все благополучно, урожай достигает 150 пудов с десятины» (в действительности, по данным земского переселенческого агента Томского района Вашкевича – 5). В ноябре 1910 г. в Кулундинской степи начался голод. Справедливо об этом случае написал депутат Государственной думы от Сибири Н. Скалозубов: «Можно изумляться искусству местных чинов ведомства показывать товар лицом. Повезли министров по голодной степи и сумели их убедить, как удачно ведется переселение и какое увеличение богатства оно дает»[631].

В Перми П.А. Столыпин и А.В. Кривошеин посетили кустарную выставку, подготовленную губернским земством. Пермские земцы в грязь лицом не ударили. Были там и диаграммы, и образцы ржи, пшеницы, картофеля, овса. Оказывается, на уральской земле, в горнозаводском крае, сельским хозяйством занималось до 70 % населения. Это открытие удивило премьер-министра. Поразила П.А. Столыпина и тщательно изготовленная картограмма ведения хуторских хозяйств в уральских уездах. Гость изъявил пожелание, чтобы примерные картограммы были изданы в большом количестве для распространения среди населения. Не все, однако, понравилось высоким гостям. Сразу было ясно, что кожевенное производство, в том числе обувь, отстает от требований растущего русского рынка. Только в Сибирь местная обувь, в основном кунгурская, шла «сильно», по выражению земцев. Обсуждался вопрос и об устройстве Мулянской гавани на камском берегу[632].

В Казани при представлении председателю Совета министров городской голова подал 6 докладных записок о нуждах г. Казани. В первой записке заключались пожелания городского общества по железнодорожному вопросу, во второй – ходатайство о скорейшем разрешении произвести облигационный заем, в третьей – о ссуде или субсидии от правительства на казарменное строительство, в четвертой – о переводе г. Казани в высший разряд по квартирному вкладу для воинских частей, в пятой – сведения о положении дела с постройкой городских казарменных зданий и, наконец, в шестой – об освобождении уплаты долга казне по содержанию полиции или о рассрочке уплаты данного долга. Исполняющий обязанности председателя губернской земской управы, представляясь П.А. Столыпину вместе со всеми съехавшимися в Казань председателями уездных земских управ, подал также докладную записку по железнодорожному делу и, кроме того, еще дополнительную о необходимости расширения земского бюджета путем передачи в его ведение некоторых предметов обложения, служащих источниками дохода для казны. При прощании с главой правительства земская депутация поднесла П.А. Столыпину альбом, содержащий в себе диаграммы и картограммы по Казанской губернии, а также фотографические снимки некоторых дорожных земских сооружений и зданий. После этого земские представители были приняты главноуправляющим землеустройством и земледелием. Здесь беседа велась лишь по вопросам агрономическим и о насаждении хуторских хозяйств в губернии. А.В. Кривошеин одобрил деятельность Казанской губернской земской управы по содействию ее землеустроительным комиссиям в устройстве колодцев на землях, отводимых под хутора и отруба. В 12 часов дня министры в сопровождении представителей местных администрации, дворянства и земства отбыли на пристань, а оттуда – до Моркваш для осмотра землеустроительных работ[633].

В Симбирске П.А. Столыпин встретился с депутацией купечества, ходатайствовавшей о скорейшем проведении нового железнодорожного пути с мостом через Волгу. Также он посетил несколько хуторов, созданных в ходе проведения столыпинской аграрной реформы. В Саратове П.А. Столыпин побывал в Императорском Николаевском университете, Городской думе и провел совещание с участием представителей дворянства, земств и правительственных учреждений. Он рассмотрел вопросы землеустройства, деятельности Крестьянского поземельного банка и агрономической помощи населению. П.А. Столыпин посетил Балашовский и Сердобский уезды и проверил ход землеустроительных работ по «разверстанию двух селений на отруба». Крестьяне-отрубники в Еланской волости попросили разрешения наименовать их поселок – один из лучших по передовым приемам обработки земли – «Столыпинским в память о его посещении». Одно из образцовых хозяйств поселка, принадлежавшее Ф.Г. Щукину, даже было удостоено премии в размере 300 руб. в память трехсотлетия царствования дома Романовых.

В целом к моменту поездки П.А. Столыпина в Сибири началась ощущаться нехватка земель, пригодных для земледелия. В данных условиях относительного малоземелья в уже заселенных районах Сибири в период столыпинской аграрной реформы возник и развился совершенно новый порядок причисления: старожилы принимали в свою среду переселенцев без отвода им полевых наделов. Таким образом, переселенцам предоставлялись только усадебные участки, оставленные их предшественниками площадью в 0,5–1,5 дес. земли. И хотя Министерство внутренних дел и Департамент окладных сборов уже в 1910 г. указывали сибирским губернаторам и Казенным палатам на недопустимость причисления переселенцев с одной усадьбой, но местные власти не могли прекратить этот процесс, возникший в результате попустительства центральных властей. Таким образом, к 1910 г. в Сибири скопилось более 700 тыс. непричисленных переселенцев, состоящих в основном из самовольных переселенцев, приехавших без проходных свидетельств. К ним также относились и те официальные переселенцы, которые отказались следовать в назначенные места водворения. Происходило это следующим образом: переселенцы, имевшие назначение, например, в Енисейскую или Иркутскую губернию, рассчитывая водвориться в уже обжитых местах и приписаться к старожильческим селениям, сходили с поезда на территории Тобольской или Томской губернии. Переселенческое управление, конечно же, пыталось как-либо обустроить непричисленных переселенцев, но на протяжении 1910–1915 гг. ему удалось предоставить землю только 288 272 непричисленным новоселам. Остальная же часть непричисленных переселенцев превратилась в беднейшую часть сибирского крестьянства[634].

Отношение самого П.А. Столыпина к неприписным переселенцам было двояким. Так, в частности, он писал: «Значительная часть таких неустроенных "самовольных переселенцев" обычно ставится в вину правительству; с различных сторон выдвигается требование поголовно их устроить… Бесспорно, с формальной точки зрения наличность неприписных составляет неправильность и беспорядок». При этом его раздражал даже не сам факт наличия неприписных переселенцев, а то, что общественность это волновало. Например, во время поездки в Сибирь в 1910 г. П.А. Столыпин с плохо скрываемым недовольством отметил следующее: «По приезде в Сибирь нас буквально осадили с просьбами об устройстве неприписных: и сами они, и сибирская администрация, и многие местные люди»[635].

Вместе с тем, высказывая формальное сочувствие по поводу неприписных переселенцев в Сибири, П.А. Столыпин утверждал, что «с экономической точки зрения это явление понятное и неизбежное. При широких наделах приписного населения и при выгодности земледельческого хозяйства нельзя избежать наплыва неприписных». Более того, в качестве упрека сибирякам (на их просьбы о помощи) он привел в пример ситуацию, которая сложилась на юге России: «На Северном Кавказе, на землях Кубанского и Терского казачества, скопилось более миллиона неустроенных "иногородних", арендующих свободные казачьи земли, но там присутствие этих неустроенных не вызывает особых сомнений, тогда как в Сибири нередко предъявляется требование обязательного наделения землей каждого неприписного»[636].

В данном отношении мнение П.А. Столыпина нельзя, конечно же, считать верным, так как он совершенно не учитывал климатические условия Северного Кавказа, где можно собирать по два урожая в год, и Сибири, где часто не может вызреть и один урожай. Поэтому Сибирь могла прокормить значительно меньше безземельных переселенцев, чем Северный Кавказ, соответственно, экономическое положение сибирских неприписных переселенцев было намного тяжелее (о чем П.А. Столыпину и сообщила сибирская общественность), чем в более южном регионе России.

Тем не менее и после поездки в Сибирь П.А. Столыпин продолжал считать: «Устроить неприписных здесь же, на месте, отняв часть земли у приписных, конечно, нельзя без нарушения основ государственности и права; устроить их на других землях – значит достигнуть немногого, потому что на место устроенных прильет новая волна самовольных, вплоть до полного экономического насыщения людьми данной местности»[637].

В качестве же причин данной «неправильности в постановке переселения» он указывал: 1) «чрезмерно великие» размеры переселенческих наделов; 2) «отсутствие права собственности и права продажи излишних земель новым пришельцам»; 3) неналаженность «правильной расценки участков»; 4) «повсеместную даровую раздачу земель, совершенно различных по качеству». Все это, по мнению П.А. Столыпина, «неминуемо приводило к скоплению переселенцев в немногих излюбленных местах»[638].

В качестве мер борьбы с таким явлением, как неприписные переселенцы, реформатор предлагал следующие действия: 1) разрешение крестьянам продавать свои земли; 2) понижение «нормы наделов»; 3) смягчение «неравенства условий заселения отдельных районов» путем изменения правил об отводе участков и о ссудах. При этом П.А. Столыпин совершенно не хотел заниматься «поголовным устройством наличных самовольных на прежних началах», считая это делом «и нецелесообразным, и неосуществимым». Более того, при тех условиях, которые сложились в Сибири в период его реформы, он полагал, что «многочисленность неприписных неизбежна, и присутствие их в том или другом поселке – только признак высокого качества земель и выгодности земледелия». В отношении же экономической целесообразности наличия неприписных переселенцев в Сибири П.А. Столыпин считал, что «где есть самовольные, там поселок наверное ждет хорошая хозяйственная будущность, где нет их, там земли хуже, условия заселения труднее»[639].

Следует отметить, что данная позиция П.А. Столыпина, на наш взгляд, являлась ошибочной, так как, не желая устраивать неприписных переселенцев, он тем самым увеличивал социальную напряженность как в сибирском, так и в российском обществе, которая, в свою очередь, влияла на политическую дестабилизацию в России. Отменив организованное ходачество, П.А. Столыпин создавал еще большую неразбериху в переселенческом вопросе и при этом фактически отказался устранять негативные последствия данной неразберихи. В результате этого сотни тысяч людей, переселившихся в Сибирь и не получивших там земли, почувствовали себя обманутыми.

Все это резко усилило в годы аграрной реформы П.А. Столыпина такое негативное явление, как обратное переселение. Оно состояло в том, что часть переселенцев, состоявшая в основном из беднейшей части крестьянства, возвращалась из мест водворения в Сибири в места своего прежнего проживания на территории Европейской России. Причин для возвращения на родину было множество: отсутствие своевременной и планомерной агрономической помощи переселенцам; ухудшение экономических условий водворения; неурожаи; суровый климат; отсутствие или дороговизна приписки к старожильческим сельским обществам; семейные обстоятельства, которые включали в себя: «семейные разлады», исчезновение мужа (скрылся, посадили в тюрьму), притеснения старожилов, тоска по родине, невозможность привыкнуть к казачьему быту; недостаток средств; неподходящая или плохая почва (лес или тайга, камни или горы, болота, недостаток леса); недостаток воды, ее плохое качество и удаленность; наводнения; недостаток рабочих рук. При этом часть переселенцев возвращалась на родину временно, по причинам, которые назывались переселенческими чиновниками «условно-благоприятными: за оставшейся семьей; для учебы в училище; на заработки; для отвоза детей на родину; для взыскания долгов; для проводов части семьи; на уборку хлеба на территории Европейской России; по делам товарищества для закупок; для продажи земли родственников, которая осталась после их смерти; для продажи своей земли; для сдачи своего участка в аренду; на богомолье»[640].

П.А. Столыпин под давлением фактов в конце концов был вынужден признать: «Земледельческая тяга за Урал временно сокращается и развивается тяга из-за Урала». Основных же причин обратного переселения из Сибири в Европейскую Россию он видел три: 1) «неурожаи в Сибири – при урожае в Европейской России»; 2) «преобладание в среде обратных переселенцев так называемых «самовольных», не добившихся получения в Сибири участков, несмотря на все их усилия и просьбы»; 3) «применявшаяся в последние годы, не вполне удачная, система организованного переселения»[641].

Последнее утверждение, на наш взгляд, является спорным, так как организованное переселение хоть как-то упорядочивало переселенческий процесс. Ошибка же П.А. Столыпина заключалась в том, что он не учел специфику России, которая состояла в том, что часть крестьянства, не доверяя правительству и часто в целом справедливо полагая, что оно попытается подсунуть переселенцам худшие и малоосвоенные земли, решило самостоятельно искать лучшие земли. Предвидя это, он мог просто создать дополнительный переселенческий фонд для «самовольных» переселенцев, где наделение землей происходило бы по пониженным земельным нормам, что существенно бы снизило и обратное переселение, и социальное напряжение в обществе.