В научной литературе перечисленные летописью славянские группы на территории будущей Руси определяются по-разному: как племенные объединения, группировки, союзы племен, племенные княжения, преднародности или протонародности. Сам летописец, однако, не раз повторял, что различные обозначения славян появились позже, уже после и в результате их расселения, а до этого все они назывались просто славянами.
Заметим, что сам летописец нигде не называет их племенами, а говорит о них как о народах «славянского рода», хотя термин «племя» он знал, придавая ему значение «прямых потомков», «родичей» (например, «племя Хама»). Только однажды употребил он этот термин, назвав племенем обров (аваров).
Поскольку эти летописные группы упомянуты непосредственно перед изложением рассказа о призвании варягов и возникновении Руси, их принято было считать не первичными племенами, а уже союзами племен, состоящими из первичных племен. Б. А. Рыбаков, опираясь на косвенные свидетельства, полученные главным образом при раскопках курганов Посожья («радимичей»), даже высказал предположение, что каждый восточнославянский племенной союз состоял приблизительно из 10 первичных племен. И такая оценка давалась всем восточнославянским группам, независимо от того, располагались ли они в Южной Руси или в Северной (севернее Припяти), потому что априорно предполагалось, что все они появились на территории Восточной Европы в одно время и из одного источника (исключая, может быть, радимичей и вятичей, которых летописец отдельно выводил «от рода ляхов»).
Исследователь дает общую суммарную характеристику славянских племен, не учитывая различий между славянскими группами первого этапа их расселения в Восточной Европе и более позднего, о чем он, впрочем, не знал. Нам представляется, что такие оценки в лучшем случае могут быть применимы (и то с оговорками) только к тем славянским группам, которые пришли на юг Беларуси и север Украины в результате первой миграции славян в VI—VII вв. Славяне, перешедшие Припять в X в., представляли собой совсем другое этническое явление.
П. Н. Третьяков рассматривал летописные «племена» как «древнее и этнически своеобразное объединение восточного славянства — прочный союз исторически и этнически родственных племен».
Наряду с этим он допускал и существование у восточных славян простых территориальных объединений, названия которых можно найти и в летописи. Так, полочане, по его мнению, не были этническим объединением. Подобно некоторым другим, они представляли одно из новых территориальных объединений, возникших, однако, не в результате расселения славян, а вследствие распада у них первобытнообщинного строя.
Таких территориальных этнонимов в летописи встречается немало (пищанцы, суляне, куряне, новгородцы и др.).
Основанием для утверждения о существовании заметных этнографических различий между перечисленными летописцем восточнославянскими группами, определяемыми исследователями как племена, послужило то место в летописи, которое мы считаем необходимым привести полностью. «Все они имели свои обычаи, и законы своих отцов, и предания, и каждые — свой нрав. Поляне имеют обычай отцов своих кроткий и тихий, стыдливы перед снохами своими и сестрами, матерями и родителями; перед свекровями и деверями великую стыдливость имеют; имеют и брачный обычай; не идет зять за невестой, но приводят ее накануне, а на следующий день приносят за нее — что дают. А древляне жили звериным обычаем, жили по-скотски, убивали друг друга, ели все нечистое, и браков у них не бывало, но умыкали девиц у воды. А радимичи, вятичи и северяне имели общий обычай: жили в лесу, как звери, ели все нечистое и срамословили при отцах и при снохах. И браков у них не бывало, но устраивались игрища между селами, и сходились на эти игрища, на пляски и на всякие бесовские песни и здесь умыкали себе жен по сговору с ними; имели же по две и по три жены. И если кто умирал, то устраивали по нем тризну, а затем делали большую колоду и возлагали на эту колоду мертвеца и сжигали, а после, собрав кости, вкладывали их в небольшой сосуд и ставили на столбах при дорогах, как делают и теперь еще вятичи. Этого же обычая держались и кривичи и прочие язычники, не знающие закона божьего, но сами себе устанавливающие закон».
Совершенно очевидно, что летописец сам не мог наблюдать описанных им обычаев различных групп славян, поскольку речь идет о времени до возникновения Киевской Руси, т. е. о том, что было задолго до того, как писалась «Повесть». Все это дошло до него, несомненно, в форме легенд. Но сами легенды явно рассказывают не о славянских обычаях и нравах, особенно в той части, которая касается более северных групп славян. Описанный погребальный обряд не соответствует тому, что выявлено и хорошо изучено археологами. Не было такого обычая выставлять на дорогах на столбах горшки с остатками кремации умерших. У всех восточных славян до принятия христианства, когда они были язычниками, существовал единый ритуал, о котором мы писали: захоронение остатков трупосожжения под курганом.
Что же касается других обычаев: бесовских плясок и песнопений, умыкания девиц и пр., то подтвердить или опровергнуть их напрямую невозможно. Можно лишь предположить, что такое могло сохраниться в какой-то части Руси, но, скорее всего, это относилось к дославянскому населению, было зафиксировано в исторической памяти славян, расселившихся в разнокультурных областях Руси и наблюдавших эти обычаи местных племен. Или же они как рудимент прошлого дославянского состояния сохранялись в какой-то степени, но не в откровенном виде, у славянизированных народов. Поэтому сказать однозначно, что все названные летописцем восточнославянские группировки отличались друг от друга этнографическими чертами, не представляется реальным. Мы не исключаем, что некоторые этнографические отличия могли наблюдаться между славянским населением южных, западных и северных областей Руси, как результат проявления различных этнических субстратов вследствие смешения славян с неславянскими народами. Но это было позже и, конечно, не в том виде, что описано летописцем.
В качестве доказательств существования среди восточных славян особых этнографических групп до возникновения Руси и даже в составе возникшего государства приводились лингвистические и археологические аргументы.
Так, А. А. Шахматов осторожно обосновывал свой тезис о природе некоторых этнографических, как ему и другим казалось, особенностей отдельных летописных групп, которые можно проследить по своеобразию и частичному совпадению ареалов диалектов средневекового славянства с территорией племен «Начальной летописи». Предполагалось существование известной зависимости между этими двумя явлениями, что, по его мнению, может указывать на этническую специфичность отдельных летописных славян.
Автору неизвестны лингвистические материалы, которые позволили бы получить представление о языке различных восточнославянских группировок того времени. Ретроспективные наблюдения на этот счет нуждаются в объяснении и, несомненно, допускают варианты таких объяснений. Известно, что своеобразные черты в языке тех или иных этнических групп могут иметь различное происхождение, в том числе и быть связанными с явлениями субстратного порядка, развившимися уже после расселения славян на новых землях.
Вывод о связи летописных этнонимов с так называемыми славянскими племенными союзами, являвшимися одновременно и этническими единицами, делался не без помощи археологии. Доказывалось, что и на территории северной части Руси имеются древние археологические памятники, которые можно соотнести с восточнославянскими племенами. Так, с памятниками кривичей, как уже отмечалось, связывали длинные курганы, что давало основание начинать историю славян в этом регионе чуть ли не с IV в. При этом одним из решающих доводов было территориальное совпадение области, куда летописец поместил кривичей, и ареалов культуры длинных курганов. Хотя, справедливости ради, следует заметить, что далеко не все соглашались с этим. В самом деле, и территория культуры, и период ее функционирования, который раньше определялся VIII—X вв., казалось, давали основания для таких заключений. Последующие исследования, однако, убедительно показали истоки этой культуры в местных памятниках раннего железного века (днепродвинская культура), уточнили ее датировку, что побудило пересмотреть и этническую атрибуцию носителей длинных курганов.
Большим достижением археологической науки считается предложенная методика установления ареалов летописных групп славян на основании картографирования некоторых находок, признанных как этнически определяющие.
Особенно широкое распространение получила идея о том, что некоторые типы женских украшений были присущи только конкретным восточнославянским племенам. В качестве важнейшего и бесспорного этноопределяющего предмета были выбраны височные кольца — женское украшение головы. Впервые на возможность установления ареалов расселения восточнославянских племен по височным кольцам указал русский археолог А. А. Спицин. Было замечено, что некоторые типы височных колец находят в курганах именно в тех местах, куда летописец помещает определенную группу восточных славян. Так, височные кольца в виде бронзового кольца с несколькими ромбовидными расширениями на нем («щитками») распространены в новгородской земле. Проволочные браслетообразные височные кольца были распространены в Верхнем Поднепровье и Подвинье, куда летопись помещает кривичей. Семилучевое височное кольцо распространено в Посожье, где, согласно летописи, жили радимичи. Еще два типа височных колец — семилопастное и спиралевидное — были связаны соответственно с вятичами и северянами.
Посредством картографирования таких находок устанавливали территории, которые занимали отдельные племена. Эти карты получили широкое распространение в научной и учебной литературе.
Однако казавшаяся столь логичной практика установления ареалов восточнославянских племен по различным типам височных колец, рассматривавшихся в качестве чуть ли не важнейшего этнически определяющего их признака, вызывает, мягко говоря, большие сомнения. Во-первых, число таких типов колец почти в три раза меньше, чем количество летописных восточнославянских «племен». Во-вторых, такие специфические височные кольца почему-то распространены только в северной половине Руси (за исключением спиралевидного кольца), куда славяне проникли позже в ходе их второй миграции, начавшейся в X в. В-третьих, и это особенно существенно, обычай носить указанные височные кольца наибольшее распространение получил у восточных славян в XI—XII вв., т. е. в период феодальной раздробленности Руси, когда племен как таковых уже не могло быть. И трудно объяснить, почему раньше, до возникновения Руси, когда у восточных славян в период их пребывания южнее Припяти еще могли существовать племенные единицы, ни таких колец, ни их прототипов не было? Более правомерно рассматривать эти кольца наряду с другими украшениями сельских женщин в качестве продукции деревенских ремесленников-ювелиров. Известно, что их продукция имела ограниченный радиус сбыта и удовлетворяла потребности в пределах небольших областей, отдельных земель Руси, поскольку централизованного изготовления массовых деревенских украшений в стране тогда не было.
Височные кольца, по нашему мнению, не отражают восточнославянского племенного членения, а составленные по ним карты расселения восточнославянских «племен», по-видимому, следует признать искусственными.
Что же представляли собой славяне, заселявшие новые обширные пространства от Припяти до Ладожского и Онежского озер? Двигались ли они заметно расчлененными компактными группами, каждая из которых отличалась особыми чертами в культуре, языке и этнической идентификации? Если да, то сохранили ли они эти «племенные» особенности, свои прежние имена в новых местах обитания, помня о своих родовых связях с полянами, древлянами, северянами и другими сородичами той области, откуда они вышли? Расселились ли они компактными группами или сели чересполосно по отношению друг к другу и в иной последовательности, или же вообще не создали никаких компактных и специфических этнографических группировок, а разошлись отдельными семьями или общинами по всему пространству Древней Руси и сели среди местного неславянского населения?
Как видим, новое расселение славян началось поздно и проходило в иной ситуации и при иной качественной характеристике самого восточнославянского этноса, уже оставившего далеко позади древнее племенное состояние.
Интересно отметить, что даже при отсутствии отражающих этот процесс археологических материалов, которые стали известны относительно недавно, рядом исследователей были высказаны идеи, очень близкие нашему представлению об этих событиях. Так, мысль о позднем расселении славян в Восточной Европе, вслед за летописцем, отстаивали В. О. Ключевский, А. А. Шахматов и др. С. М. Середонин, например, считал, что северные районы восточнославянских земель были заселены накануне образования Древнерусского государства. Кривичей и новгородских словен он рассматривал как территориальные союзы, объединявшие славянских переселенцев из разных областей и поэтому не составлявшие этнических общностей («приходившие сюда восточные славяне давно вышли из племенного строя»).
Археологический материал из средней и северной части Беларуси, связанный с этим вторым этапом славянского расселения, не обнаруживает заметных областных различий. Анализ погребального обряда и предметов материальной культуры из курганов и поселений оставляет впечатление монолитности и единообразия культуры славян этого периода, указывает на ее бесспорную генетическую связь с культурой более южного региона — поречья Припяти и украинской Волыни. Эта область стала основным источником дальнейшего расселения славян в более северные части Киевской Руси. Очень важным представляется то обстоятельство, что практически отсутствует повторяемость этнонимов в первоначальной восточнославянской области южнее Припяти и на территории севернее этой реки. Летопись не называет здесь ни полян, ни древлян, ни северян, ни уличей, ни тиверцев. Единичные географические этнонимы, напоминающие о племенах Южной Руси, которые встречаются, например, в Минской области (дулебы), едва ли можно считать доказательством прихода сюда племени с таким именем. На территории севернее Припяти летопись называет совершенно другие имена, никак не связанные этимологически с перечисленными этнонимами. Это — кривичи, полочане, дреговичи, радимичи, а за пределами Беларуси — вятичи, новгородцы (или просто славяне). Переноса названий с юга на север нет, что позволяет говорить о том, что расселявшиеся в северных областях славяне уже не пользовались теми древними «племенными» именами, которые когда-то были распространены в южной части Руси, откуда они вышли.
Обращает также на себя внимание форма названий славянских групп, обитавших южнее Припяти, и тех, которых мы видим севернее этой реки. На юге — это поля-не, древля-не, бужа-не, волыня-не, северя-не, на севере же — крив-ичи, радим-ичи, дрегов-ичи. Конструкция образования имен — явно разная, и это нельзя объяснять простой случайностью. Очевидно, причина заложена в разновременности названий, южные возникли раньше, чем северные, и это также может рассматриваться как еще одно доказательство не только более позднего заселения северных территорий славянами, но и как показатель заметных изменений в языке славян. В первом случае форма этнонима соответствует общеславянскому строю речи (обратим внимание, что к этому типу относится и общеславянский этноним — славя-не), во втором случае прослушивается новый этап в развитии славянского языка.
Значит, у нас нет никаких доказательств, которые бы свидетельствовали о том, что славяне расселялись на новых землях племенами, сохраняя прежние имена и племенную структуру. Единственно, что можно сказать, — они осознавали себя славянами. Об этом неоднократно напоминал летописец, включивший в перечень славянских народов, наряду с теми, кто населял южные области, также кривичей, полочан, дреговичей, радимичей, вятичей и новгородцев. Кстати, за последними он сохранил и название славян («словен»), не найдя им особого этнонима, которого, вероятно, и не было.
Новая этногеография славянских групп, представленная в областях, расположенных севернее Припяти, не дает никаких признаков того, что переселение и славянская колонизация осуществлялась какими-то организованными этнографическими группами с компактной локализацией их на новых местах. Можно говорить только об общем, широком движении восточнославянских масс, хотя, возможно, и отдельными группировками — семьями, группами родственных семей или семей-соседей. Они могли быть выходцами из разных регионов их общей восточнославянской прародины. При таком характере расселения сохранить какие-то групповые особенности в пределах достаточно широкой области было невозможно.
Все это заставляет поставить вопрос о сущности тех летописных групп или правильнее сказать — носителей летописных имен, которые населяли средние и северные области Руси (кривичи, дреговичи, радимичи, вятичи, новгородские словене). Все говорит о том, что они не были племенами. При чтении летописи складывается устойчивое представление, что, будучи одним народом, с одним общим языком и именем, славяне после расселения в новых местах получили новые дополнительные имена, нередко в зависимости от характера местности.
В области севернее Припяти они пришли тогда, когда уже возникла Киевская Русь, и они не были племенами, поскольку таких племен в области, откуда они вышли, не было. Расселившись среди местного неславянского населения, они не могли превратиться в племена, поскольку племенной строй уже ушел в прошлое. С возникновением государства формируется новый тип этнической общности — народность.