Проблема эта давняя. Она возникла сразу же после открытия зарубинецких памятников на территории Украины в 90-х гг. XIX в. археологом В. В. Хвойкой. Культуре и ее этнической атрибутации посвящено множество трудов, защищено несколько кандидатских и докторских диссертаций. Однако даже по словам одного из крупнейших исследователей зарубинецкой культуры и горячего сторонника отнесения ее к славянам П. Н. Третьякова, высказанным им в его последней посмертной работе, точка зрения о славянской принадлежности зарубинецких племен хотя и является традиционной, но пока еще никем недоказанной.

Известно, что один этнос может быть представлен несколькими археологическими культурами. Формирование новых культур обусловлено различными обстоятельствами: и условиями географической среды, накладывающей специфический отпечаток на различные элементы культуры (хозяйство, тип поселений и жилищ), и явлениями субстратного порядка (влияние предшествующих местных культур при миграциях), и степенью культурного влияния, распространявшегося на различные области, занятые данным этносом и пр. Балты, например, в железном веке оставили такие культуры, как культура штрихованной керамики, днепродвинскую, милоградскую, юхновскую, верхнеокскую, судавскую, центрально-прусскую. Несколько культур, существовавших в одно время, было у финно-угорских, германских и других народов. Следовательно, и у славян могло существовать несколько культур. Так, в бронзовом веке славяне были представлены, по меньшей мере, двумя археологическими культурами — предлужицкой и тшинецкой. Все зависело от условий и не в малой степени от размеров территории, занятой этносом. Большая территория способствовала множественности культур и наоборот.

Незначительность территории, на которой длительное время пребывали славяне и относительно спокойная этническая ситуация, только однажды нарушенная миграцией сюда поморских племен, — все это сдерживало процесс культурной дифференциации у славян, но не исключало ее. Поэтому не может быть оставлен без внимания вопрос о возможно славянской атрибуции таких культур, как культура подклешовых погребений и зарубинецкая. Однако в трудах большинства советских исследователей проблема расселения славян, особенно на востоке Европы, как бы замкнулась на этой культуре.

Между тем аргументы в пользу славянской принадлежности зарубинцев, которые выдвигались с самого начала обнаружения культуры и в процессе ее последующего изучения, не могут быть признаны убедительными. Главный из них, который постоянно повторяется, начиная с ее первооткрывателя В. В. Хвойки, в том, что зарубинецкая культура занимает территорию, на которой позже сложилось ядро Древней Руси. Однако хронологический разрыв между зарубинецкой культурой, прекращающей существование во II в. н. э., и возникновением Древнерусского государства (IX в.) настолько велик, что проводить между ними прямую линию просто несерьезно.

Другой довод основывался на сопоставлении ареала зарубинецкой культуры с гидронимической картой. Согласно исследованиям лингвистов, в Среднем Поднепровье имеется достаточно древняя славянская гидронимическая номенклатура, происхождение которой можно было бы связать с носителями зарубинецкой культуры. Однако едва ли можно быть уверенным, что именно с зарубинцами, а не с какой-то другой славянской культурой связано возникновение в этом регионе этого гидронимического пласта. К тому же зарубинецкий ареал далеко выходит за рамки древнеславянской гидронимической области, и большая часть его приходится на зону с господством балтской гидронимики.

Косвенный аргумент, согласно которому зарубинецкая культура могла быть славянской, потому что она сильно отличается от синхронных ей балтийских археологических культур, тоже не может быть принят хотя бы потому, что и сами балтийские культуры различаются между собой.

Завесу над этнической природой носителей зарубинецкой культуры можно было бы приоткрыть, если бы удалось определить этнос генетически неразрывных с ними их предшественников. В значительной степени это связано с решением вопроса о происхождении зарубинецкой культуры. Говоря о связи ее со славянами, необходимо выяснить отношение ее самой или ее генетических компонентов к древнему славянскому миру.

На большей части области распространения зарубинецкой культуры ей предшествуют памятники милоградской культуры. В связи с обозначенной проблемой возникает вопрос о характере взаимоотношений между этими культурами, об истоках и исторической судьбе также и милоградской культуры.

Вопросы происхождения милоградских и зарубинецких племен, отношение милоградцев к генезису зарубинецкой культуры имеют обширную литературу и очень разную интерпретацию.

Многие, в том числе и очень авторитетные ученые, в прошлом полностью отрицали какую бы то ни было генетическую связь между ними, писали об их сосуществовании и культурных связях (О. Н. Мельниковская), об ассимиляции одной культуры другой (Ю. В. Кухаренко, П. Н. Третьяков и др.). В качестве аргумента, например, указывали, что по наиболее значительному и этнически определяющему признаку археологических культур — типу жилищ — эти культуры выглядят настолько различными, что говорить об их генетической связи между собой не представляется возможным. Приводились и другие доводы. Рассмотрим эту проблему подробнее.

Памятники обеих культур распространены на юге Беларуси и Среднем Поднепровье и во многом совпадают по своим ареалам. Они также смыкаются хронологически. Хотя милоградская культура возникает значительно раньше зарубинецкой, не только генетическое, но и хронологическое отношение друг к другу этих культур не раз рассматривалось в научной литературе. Разные решения этих проблем не в малой степени, на наш взгляд, связаны со степенью их изученности.

Так, масштабное изучение милоградских памятников было ограничено в основном областью поречья Днепра, между устьями Березины и Припяти, что не могло не сказаться на исторических выводах.

Вероятно, что культура сформировалась на основе предшествовавших ей культур эпохи бронзы, поскольку железный век в этой зоне начинается именно с этой культуры, и нет решительно никаких признаков ухода из этих мест скотоводческих племен поздней бронзы. В своем юго-западном регионе, где сосредоточены известные пока памятники раннего этапа милоградской культуры, она непосредственно (хронологически и по типам вещей) смыкается с сосницкой культурой. Более того, отдельные прототипы милоградских круглодонных сосудов можно разглядеть в керамике среднеднепровской культуры и даже финальных стадий неолита Белорусского Поднепровья (поселение Милоград), что указывает на местные корни. Отражением преемственности в развитии культур эпохи бронзы и милоградской можно также считать сходство элементов в орнаментике керамики (ямочные вдавления, оттиски палочки, жемчужный орнамент; заштрихованные треугольники на посуде бронзового века и милоградских глиняных грузиках, повторяющих форму милоградских сосудов). Все это, принимая также во внимание саму локализацию милоградских памятников в ареале балтской гидронимии, хотя и значительно ослабленной к югу от Припяти, может свидетельствовать в пользу балтской принадлежности милоградских племен. Вместе с тем по своему общему облику милоградская культура заметно отличается от синхронных ей балтийских культур штрихованной керамики, днепродвинской и юхновской. Помимо своеобразной круглодонной посуды, она характеризуется иным, чем у названных культур, типом жилища, представленного небольшой постройкой столбовой конструкции, несколько углубленной в землю и рассчитанной на одну семью. В орудиях труда и оружии ощущается сильное влияние более южных культур. Не вполне объяснимы пока различия в погребальной обрядности (курганы на западе и бескурганные грунтовые ямные погребения на востоке). Возможны также различия в типах хозяйства между отдельными областями милоградского региона. Все это дало основания и для других выводов об этносе милоградцев. Проблема осложняется и тем, что известные ранние памятники культуры сосредоточены в основном на украинской Волыни и не очень хорошо изучены, в то время как днепровские, исследованные значительно полнее, не охватывают всего хронологического диапазона существования культуры и относятся к ее средней и поздней стадиям.

Представляет интерес и требует объяснения тот факт, что в ранних слоях некоторых городищ культуры штрихованной керамики на значительном расстоянии от основной области милоградской культуры найдены сосуды милоградских форм. Не исключено, что эти формы могли развиться на основе общих как для милоградцев, так и племен культуры штрихованной керамики сосудов скотоводов эпохи бронзы, пришедших сюда из Поднепровья до того, как в этом регионе появились балты из Понемонья, В результате смешения неманских и днепровских балтов возник восточный вариант культуры штрихованной керамики, в котором как реликт какое-то время сохранялся древний поднепровский тип круглодонного горшка.

Можно также предположить, что в ареал формировавшейся милоградской культуры первоначально входило и поречье Березины, на которое позже распространились племена культуры штрихованной керамики, ассимилировавшие местную группу милоградцев. Однако этому противоречит отсутствие других милоградских признаков (своеобразных милоградских жилищ и пряслиц в виде сосудов), а также то обстоятельство, что сосуды милоградских форм присутствуют в бесспорных комплексах культуры штрихованной керамики (городище Лабенщина). Возможно также, что под давлением южных или западных соседних племен часть милоградцев сдвинулась к востоку и расселилась в восточных областях культуры штрихованной керамики. Впрочем, находки милоградских предметов на поселениях штриховиков точно так же, как и некоторых культурных элементов штриховиков в милоградском ареале, могут быть объяснены существованием широкой промежуточной зоны, в которой почти в равной степени представлены обе культуры. Это может указывать на значительные и обоюдные культурные и этнические инфильтрации, обусловленные этнической близостью носителей этих культур.

Коренные изменения наблюдаются в милоградском ареале в начале II или конце III в. до н. э., когда здесь появляются памятники зарубинецкой культуры.

Проблема исторических судеб милоградских племен, на наш взгляд, связана с вопросом о происхождении зарубинецкой культуры.

К настоящему времени исследователями называется более сотни достоверных зарубинецких поселений и могильников. Несмотря на длительную историю изучения культуры, значительные масштабы раскопок и обширную литературу, по-прежнему вопрос о происхождении культуры решается по-разному и остаются справедливыми слова П. Н. Третьякова, что существующие по проблеме мнения покоятся «не столько на основе бесспорных археологических фактов, сколько на соображениях общего характера». Одна из причин состоит в том, что хуже других оказались изученными ранние памятники зарубинцев (особенно поселения), а также непосредственно предшествовавшие им в этом регионе памятники финальной стадии милоградской культуры, что, впрочем, не помешало некоторым исследователям высказать категоричное суждение об отсутствии между ними генетических связей.

Особое внимание исследователей зарубинецкой культуры привлекли так называемые поморские реминисценции, представленные урновыми захоронениями, узкогорлыми и бугристыми сосудами поморско-подклешовых форм в некоторых ранних зарубинецких могильниках, и ряд других западных по происхождению культурных элементов, которые нельзя объяснить простым заимствованием.

Представлялось, что наиболее ранние памятники зарубинцев сосредоточены в западной части Полесья и на Волыни. Это послужило основанием для Ю. В. Кухаренко сформулировать гипотезу о западном происхождении зарубинецкой культуры. По его мнению, она формировалась на базе культуры поморских племен, которые в процессе своего расселения с Кашубской возвышенности оказались в западном Полесье и на Волыни в ситуации, схожей с той, которая сложилась для них в Повисленье, где в результате смешения поморцев с лужицкими племенами возникла новая культура подклешовых погребений. В Полесье и на Волыни следствием этнических взаимодействий, по существу тех же племен, стала зарубинецкая культура, которая позже распространилась на более широкую территорию. Однако Ю. В. Кухаренко не объяснил, почему из одних и тех же этнокультурных компонентов в Повисленье и Полесье возникли разные археологические культуры, а область предполагаемой «прародины» зарубинцев очень слабо насыщена их памятниками. Сама эта территория настолько незначительна, что невозможно представить, откуда же мог возникнуть такой мощный зарубинецкий поток, который в очень короткое время оказался способным распространиться на обширные пространства до Сейма на востоке и Тясмина на юге и полностью поглотить местные культуры. Видимо, сложение зарубинецкой культуры и ранняя история ее носителей развивались по иному сценарию.

Не подтвердилось и мнение Ю. В. Кухаренко о том, что полесские памятники зарубинцев старше среднеднепровских. Лишь самый ранний из них — могильник у д. Отвержичи мог возникнуть предположительно в конце III в. до н. э. Однако к этому же времени (судя по обломкам античной керамики) можно отнести и начало Корчеватовского могильника в Среднем Поднепровье. В обоих могильниках обнаружены урновые захоронения и сосуды поморских форм. Все это указывает на то, что поморско-подклешовые племена, участие которых в сложении зарубинецкой культуры очевидно, довольно быстро вышли к среднему течению Днепра, и формирование зарубинецкой культуры проходило на значительно большей территории, чем считал Ю. В. Кухаренко. Представляется сомнительным, чтобы местные племена, обитавшие на этих землях до прихода поморцев, не принимали участия в формировании зарубинецкой культуры хотя бы потому, что численность поморских племен, видимо, была не столь уж велика, так как до сих пор на территории украинской Волыни, за исключением самых западных районов, неизвестны «чистые» памятники поморцев.

Одним из доводов против признания значительной роли местных племен в генезисе зарубинцев было представление о разнохарактерности предшествующего этнокультурного фона. Действительно, в период максимального распространения зарубинецких племен их ареал наложился на милоградскую, юхновскую, днепродвинскую и часть скифской культур. Но это отнюдь не означает, что население всех этих земель должно было участвовать в образовании зарубинецкой культуры. Лишь незначительная часть скифской территории, самые северные ее провинции, попала в сферу распространения зарубинецких памятников, которые, кстати, значительно моложе полесских и среднеднепровских.

К еще более позднему времени относится появление памятников зарубинцев на территории юхновсих племен (приблизительно I в. н. э.). Даже на Верхнем Поднепровье зарубинцы оказались мигрантами.

Отсюда следует, что эта обширная территория была освоена зарубинцами в процессе их последующего расселения. И ни скифы, ни юхновцы, ни носители днепродвинской культуры не могут рассматриваться потенциальными компонентами зарубинецких племен, поскольку на их земли зарубинцы распространились в качестве уже сложившейся этнокультурной единицы. Поэтому начальная территория зарубинецкой культуры, где шло ее становление, была ограничена западным Полесьем и Средним Поднепровьем. Здесь ей предшествовали поморско-подклешовые и милоградские памятники, причем западное Полесье с его поморско-подклешовыми памятниками скорее следует рассматривать не столько как ядро зарубинецкой культуры, сколько в качестве исходной территории ее поморского компонента.

Другим компонентом могли быть только милоградские племена и их культура. Хотя изучение археологических памятников Верхнего Поднепровья показывает некоторый отлив милоградских племен к северу, предполагать их полный уход из Среднего Поднепровья и Волыни или истребление их пришельцами нет никаких оснований. В общетеоретическом плане маловероятно, чтобы зарубинецкая культура могла сформироваться на основе одних только пришлых племен, и даже Ю. В. Кухаренко признавал наличие элементов местных культур в зарубинецкой, объясняя их, впрочем, «варваризацией» пришельцев со стороны местного населения.

Уже сам факт удивительного совпадения ареалов ранних милоградских и зарубинецких памятников, их хронологическое соприкосновение и последовательность смены одних другими заставляют более внимательно отнестись к проблеме взаимоотношений этих двух культур. Археологические материалы, пусть пока и не столь ярко, как этого следовало ожидать, что может объясняться все еще недостаточной изученностью региона, свидетельствуют о несомненном участии милоградцев в формировании зарубинецкой культуры.

Милоградские реминисценции, подобно поморским, проявляют себя различным образом.

Обратимся к керамике. Зарубинецкая посуда характеризуется своими, присущими ей типами, и при общей скудости раннезарубинецкого керамического материала уловить ее прототипы нелегко. Предшествовавшие формы подверглись быстрой и значительной трансформации. Однако, хотя и редко, в зарубинецких комплексах встречаются типичные милоградские сосуды. Такой крупный сосуд, украшенный жемчужным орнаментом, найден в погребении № 93 Корчеватовского могильника. Другой, круглодонный милоградский горшок найден в одном из разрушенных погребений того же могильника. Два горшка милоградского облика найдены в кенотафах могильника Отвержичи.

Однако еще важнее, что отголоски милоградских форм можно уловить в самих зарубинецких сосудах (например, сосуды № 1, 2, 46, 76, 99, 101 и некоторые другие — в Корчеватовском могильнике). С милоградской традицией может быть сопоставлено использование в качестве элементов орнаментации керамики ямочных вдавлений и «жемчужин».

Нельзя сказать, что нет ничего общего между милоградскими и зарубинецкими погребальными памятниками. Незначительное количество известных зарубинецких захоронений с грунтовым трупоположением, возможно, связано с древним милоградским ритуалом. Накануне возникновения зарубинецкой культуры милоградцы, надо полагать, сами перешли к трупосожжению с захоронением остатков кремации в грунтовых ямках. Сходство этого типа милоградских погребальных памятников и зарубинецких очевидно. В могилах некоторых зарубинецких захоронений обнаружены также специально положенные кусочки охры (Отвержичи, Чаплин, Пироговский могильник). Аналогии такому ритуалу отмечены в милоградских захоронениях.

Несомненные черты сходства наблюдаются и в жилищах, особенно в свете раскопок раннего поселения на Пилипенковой Горе в Среднем Поднепровье. Раннее зарубинецкое жилище реконструируется как небольшое (12—16 м²) прямоугольное или квадратное, несколько углубленное в землю (0,5—0,8 м), с оштукатуренными глиной деревянными или плетневыми стенами.

В центре жилища или около одной из стен на уровне земляного пола располагался открытый очаг. Иногда его устраивали в небольшой ямке. Такие же прямоугольные, углубленные в землю жилища с открытым очагом были характерны и для милоградцев. Наземные столбовые зарубинецкие постройки также можно увязать с милоградской строительной традицией. Вблизи как милоградских, так и зарубинецких жилищ находились многочисленные хозяйственные ямки-погребки.

Отмечая элементы сходства в милоградской и зарубинецкой культурах, мы далеки от мысли преувеличивать их значение и, подобно Л. Д. Поболю, считать зарубинецкую культуру результатом простой эволюции милоградской.

Конечно, отмеченные выше факты свидетельствуют о значительной роли в ее становлении и поморско-подклешовых племен. Чей вклад был большим, развивалась ли зарубинецкая культура преимущественно на базе какой-то одной культуры или обе они — и милоградская, и поморско-подклешовая — на равных участвовали в ее становлении — на эти вопросы материалы пока не дают прямого ответа.

Зарубинецкая культура представляла новое явление и имела свои специфические признаки, отличающие ее от других, в том числе и генетически родственных культур. Существенные изменения в общем облике культуры по сравнению с ее предшественницами могут быть объяснены, с одной стороны, естественным культурным прогрессом зарубинецких племен, с другой — новая ее окраска может быть связана и со сменой сфер культурного влияния. Милоградская культура, как отмечалось, находилась под сильным влиянием степных и лесостепных южных культур. Оружие и орудия труда милоградцев неотличимы от скифских. Возможно, и в курганном обряде захоронений милоградцев отразилось скифское влияние. Во II в. до н. э. скифы были вытеснены сарматами, которых дела на севере интересовали значительно меньше, чем на юге. К моменту вызревания зарубинецкой культуры усилилось влияние наиболее сильного в то время среднеевропейского культурного очага, связанного с расцветом кельтской (латенской) культуры. На территории формирующейся зарубинецкой культуры распространяются латенские формы сосудов, лощеная керамика, фибулы, украшения. В течение всего периода существования зарубинецкой культуры влияние латенского очага было подавляющим. Новая окраска культуры оказалась настолько сильной, что затушевала ее генетические корни.

Процесс формирования зарубинецкой культуры протекал на значительной части милоградской территории, но не на всей. В стороне от него остались верхнеднепровские группы милоградцев. Следовательно, возникновение зарубинецкой культуры не означало полного исчезновения милоградской. За пределами зарубинецкой «прародины» милоградцы продолжали развивать свою культуру. В связи с этим верхнюю хронологическую границу милоградской культуры следует давать с оговоркой. Для тех ее областей, куда проникли поморско-подклешовые племена, она, по-видимому, может быть ограничена II—I вв. до н. э. В более северных частях ее, вероятно, придется отодвинуть дальше, может быть, выделить особую группу позднемилоградских памятников, со своим ареалом, хронологией и типологической характеристикой. Область позднемилоградских племен располагалась между культурами зарубинецкой, днепродвинской и штрихованной керамики. Возможно, одним из памятников этого позднейшего этапа является исследованное автором городище Кистени, на котором были найдены довольно поздние предметы (круглопроволочные бронзовые браслеты с расширяющимися концами).

Позднемилоградские племена испытали сильное воздействие со стороны племен культуры штрихованной керамики, о чем может свидетельствовать распространившийся у них обычай покрывать свои сосуды штриховкой.

В связи с экспансией сформировавшихся зарубинецких племен, начиная с I в. до н. э., многие позднемилоградские городища были оставлены населением и на них поселились зарубинецкие общины. Двухслойные городища с нижним милоградским и верхним зарубинецким слоями исследованы в Чаплине, Горошкове, Колочине, Мохове. Некоторые группы поздних милоградцев, возможно, были ассимилированы зарубинцами.

Обращаясь к проблеме этнической принадлежности зарубинецких племен, следует, прежде всего, отказаться от идеи, что зарубинецая культура могла стать первой славянской культурой, ибо это не соответствует рассмотренным положениям о времени возникновения славян. С точки зрения археологии невозможно также воссоздать родословную славянских культур, начало которой занимала бы зарубинецкая культура. Доказать, что все последующие славянские культуры не только Восточной, но и Западной Европы ведут свое начало от нее. Следовательно, вопрос может заключаться лишь в том, не была ли зарубинецкая культура одной из славянских культур, развившихся, естественно, на основе одной или нескольких предшествовавших ей культур ранних славян.

Поскольку ее генетическими предшественниками были культуры милоградская и подклешовых погребений, ее этническая характеристика зависела от них. В своем становлении зарубинецкие племена могли унаследовать этнос любого из своих компонентов. Поэтому мы не можем обойти вниманием вопрос об этносе милоградцев и носителей культуры подклешовых погребений.

Несмотря на то что в археологической литературе высказывались предположения о возможно славянском характере милоградской культуры и делались попытки отождествлять милоградцев с Геродотовыми неврами (О. Н. Мельниковская), рассматривать милоградцев в качестве одной из славянских групп достаточно проблематично. Основной довод О. Н. Мельниковской в пользу славянской принадлежности носителей милоградской культуры состоял в том, что культура эта, по ее мнению, первоначально формировалась на территории Украинской Подолии, где заметно выражен славянский пласт в гидронимической номенклатуре. Оттуда они переселились позже в северо-восточном направлении на юго-восток Беларуси и в Среднее Поднепровье, заняв области, где господствует балтийская гидронимика. Поскольку они пришли из другой языковой области, балтийская гидронимика их нового местожительства не может быть индикатором их этноса. Однако тезис о значительной передислокации милоградских племен не находит достаточных подтверждений. Наоборот, их культура уходит своими корнями в местную культурную среду. И хотя непосредственно предшествующее милоградцам время нуждается в специальном исследовании, общее впечатление об автохтонности милоградцев и их предков достаточно сильно. Были ли милоградцы неврами или не были — ответить на этот вопрос едва ли кому удастся. Слишком неопределенна локализация невров у самого Геродота, и его замечание, что за неврами начинается пустыня, никак не соответствует тому месту, какое занимала милоградская культура на археологической карте Восточной Европы. Иными словами, милоградцев невозможно исключить из балтийского мира. Вероятнее всего, это была одна из самых южных групп древних балтов, ареал которых полностью вписывается в область распространения балтской гидронимии. Отсюда следует, что один из компонентов зарубинецких племен был балтский.

В процессе смешения милоградцев с поморско-подклешовыми племенами язык милоградцев мог быть сохранен и передан зарубинцам. В таком случае и зарубинцев следовало бы рассматривать как одну из балтийских групп.

Однако результат взаимодействия языков милоградцев и подклешовиков мог быть и иным. К зарубинцам мог перейти язык их другого компонента — подклешовиков. И здесь возникает новая проблема: кем были племена, оставившие подклешовые захоронения? По этому вопросу среди исследователей нет единого мнения.