Заслуживает особого внимания сформулированная Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Ивановым новая гипотеза, помещающая прародину индоевропейцев в Передней Азии. В ее основу были положены главным образом лингвистические свидетельства, дополненные данными археологии и другими наблюдениями. Авторы исходят из предположения о реальном существовании в прошлом общеиндоевропейского языка, последующий распад которого привел к образованию родственных исторических индоевропейских диалектов. Принимая во внимание всю совокупность имеющегося материала, они приходят к следующим заключениям. Древнейшие свидетельства индоевропейской речи представлены на клинописных табличках, происходящих из староассирийских имен, связанных с анатолийскими языками.
Таблички на основании радиокарбонных и других датировок относятся к периоду между 2040 и 1875 гг. до н. э. Поскольку к этому времени уже сформировались диалекты анатолийского, совершенно очевидно, что не только общеиндоевропейского, но и общеанатолийского языка тогда уже не существовало. Следовательно, должно было пройти немало времени для разделения анатолийской общности и сложения хеттского и лувийского, чему предшествовал не менее длительный период существования общеанатолийского. Все это косвенно указывает на то, что распад индоевропейского праязыка, начало которому было, невидимому, положено выделением из него анатолийской языковой общности, нужно относить к очень раннему времени, отстоящему от его разделения не менее чем на две тысячи лет, т. е. не позднее IV тыс. до н. э. По схеме диалектного членения приблизительно к III тыс. или к периоду, непосредственно последовавшему за выделением анатолийской диалектной общности, следует относить и выделение из праиндоевропейского греко-арийской диалектной общности и тахарской. Вероятность предложенной датировки существования праиндоевропейского подтверждается другими наблюдениями.
Лингвистами были изучены языковые взаимодействия общеиндоевропейского и семитского, свидетельствующие о значительных и очевидных заимствованиях одного языка у другого и наоборот. Особый интерес для хронологии представляет вывод лингвистики о том, что взаимодействия и взаимопроникновения между этими языками имели место в период существования общеиндоевропейского и прасемитского языков. Последний же существовал не позднее IV тыс. до н. э. К середине III тыс. его давно уже не было, о чем свидетельствуют достаточно обособленные и оформившиеся к этому времени диалекты аккадских (восточносемитский) и других семитских групп. Хетте кий и лувийский диалекты древнейшего дочернего языка общеиндоевропейского — общеанатолийского, судя по гидронимическим данным, формировались и развивались на территории Малой Азии. Отсюда с достаточной долей вероятности можно предположить, что прародина индоевропейского праязыка находилась по соседству. Если бы не было никаких других данных, то ее можно было бы поместить к западу или востоку от той области, т. е. на Балканах или на Ближнем Востоке.
Дополнительные материалы для уточнения места прародины содержатся в праиндоевропейской лексике. Многочисленная серия праиндоевропейских слов связана с высокогорным ландшафтом (вершина горы, скала), с горными озерами и быстрыми реками, с горной растительностью (горный дуб), с жаркой и холодной погодой (жара, снег, лед, зима). Праиндоевропейский знает дуб, березу, бук, тис, граб, ясень, осину, иву, пихту, грецкий орех, розу, мох.
Разнообразен, но специфичен отраженный в лексике праиндоевропейского животный мир. Здесь есть: волк, медведь, рысь, лиса, кабан, олень, дикий бык, заяц, мышь, а также барс, лев, слон, обезьяна. Последние характерны для южных географических областей, и это позволяет исключить из области прародины индоевропейцев Центральную и Восточную Европу. Большое значение для локализации прародины имеют данные о языковых контактах праиндоевропейцев. В дополнение к отмеченным уже данным о контактах с семитским Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Ивановым убедительно показана связь общеиндоевропейского с картвельскими языками. Она представлена целыми пластами обоюдных лексических заимствований из одного языка в другой, а также наличием заимствований фонетического и сложного структурного порядка, указывающих на то, что праиндоевропейский язык контактировал с общекартвельским в регионе, исключающим Балканский полуостров и другие более восточные и степные европейские области. Интересно, что у заимствованных у индоевропейцев слов в общекартвельском имеются не только термины, отражающие культурные влияния, но и некоторые слова основного словаря, включающие даже названия частей тела, числительные и др. Это может служить указанием на существование единого языкового союза, в который, наряду с общеиндоевропейским и пракартвельским, входил и прасемитский язык. Такое контактирование, как справедливо отмечают исследователи, могло происходить только в ареале Ближнего Востока по соседству с областью распространения южнокавказского праязыка.
Индоевропейские заимствования фиксируются ими в хеттском («протохеттском»), эламском, шумерском, хурритском и урартском языках. Комплекс языковых данных о духовной и социальной жизни праиндоевропейцев свидетельствует о близости их к переднеазиатским культурам и типологически характерен для ранних цивилизаций Ближнего Востока. Вся совокупность отмеченных явлений и фактов делает наиболее предпочтительной гипотезу о локализации индоевропейской общности на северной периферии Передней Азии, к югу от Закавказья до верхнего течения Месопотамии. Именно здесь могли осуществляться языковые контакты в IV тыс. до н. э. между индоевропейским, с одной стороны, и семитским, шумерским и южнокавказскими диалектами — с другой. Правда, исследователи почему-то обошли вопрос о вероятном контактировании общеиндоевропейских диалектов с финно-угорской лингвистической семьей, что уже давно было замечено лингвистами и на основании чего предложено искать индоевропейскую прародину по соседству с народами, говорившими на финно-угорских диалектах (Н. С. Трубецкой, Уленбек, Б. В. Горнунг и др.). Тем не менее сформулированная гипотеза о месте первоначального обитания индоевропейцев подкупает логикой своих доводов, которые ведут именно к тем заключениям, которые предлагают Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванов. Ее основу, как мы показали, составляет лингвистически реконструируемая лексика индоевропейского праязыка, отражающая картину среды обитания его носителей в экологическом и географическом плане, а также древние языковые контакты.
Но авторы не ограничиваются этим. Достоинством их исследования, придающем ему характер аргументированной гипотезы, является обращение к археологии. Убедительны заключения, основанные на сравнении языковых наблюдений, отражающих уровень хозяйственного и общественного развития праиндоевропейцев, с экономической ситуацией и степенью развития имущественного неравенства у различных племен и народов Европы и Азии периода существования неразделившихся индоевропейцев, какую показывают материалы изучения синхронных археологических памятников.
Интересно в этом плане наблюдение авторов о том, что у праиндоевропейцев уже в IV тыс. до н. э. имелось развитое овцеводство, в то время как в Центральной Европе оно почти полностью отсутствовало до I тыс. до н. э. Еще позже археологический материал фиксирует разведение в Центральной и Восточной Европе коз, хорошо известных индоевропейцам IV тыс. до н. э. Это тоже один из сильных доводов в пользу того, чтобы исключить Центральную и Восточную Европу из области индоевропейской прародины. Пытаясь найти археологическое соответствие праиндоевропейской общности, авторы концепции проявляют известную и в целом оправданную осторожность.
Регион, куда они помещают индоевропейскую прародину, еще нельзя считать достаточно хорошо изученным в археологическом отношении. Поэтому исследователи затрудняются указать культуру, которая могла бы «явным образом» быть соотнесена с праиндоевропейской. Ряд археологических культур этого региона соответствует культурным признакам, реконструированным по языковым данным, культуре индоевропейцев. Это и халафская культура на севере Месопотамии (V—IV тыс. до н. э.), и шулавери-шомутепинская (VI — начало IV тыс. до н. э.), охватывающая все современное Закавказье и обнаруживающая связь с халафской. Сменяющая последнюю, куро-араксская культура тоже по своим археологическим признакам совместима с реконструированной по языку материальной культурой и социальной организацией праиндоевропейцев, особенно их более поздних ответвлений.
По мнению Гамкрелидзе и Иванова, куро-араксская культура включала разноэтничные объединения и группы: хурритов, южнокавказский этнос и, возможно, отделившихся от общепраиндоевропейского и сместившихся к северу каких-то ее групп или группы. Доказательством могут служить находки колесного транспорта, захоронения вождей на колесницах с предварительной кремацией покойника, что обнаруживается, в частности, в Триалетских курганах и способствует картине погребального обряда, восстанавливаемой лингвистически для общеиндоевропейской культурной традиции. Развитие скотоводческой формы хозяйства, приведшей к росту численности населения и его переуплотненности в области первоначального обитания индоевропейцев, усложнение социальной структуры, в том числе и связанной с характером брачных отношений, стали причиной широкого расселения индоевропейских племен, сопровождавшегося их расчленением. Наиболее раннее движение индоевропейцев связано с носителями анатолийской диалектной группы, постепенно распространившихся в западном направлении от области первоначального обитания индоевропейцев, проникая в гущу местного населения. Такой диффузный характер расселения, возможно, подтверждается непрерывностью линии культурного развития Анатолии на протяжении III тыс. до н. э., о чем свидетельствуют археологические материалы.
Следующим, по мнению Гамкрелидзе и Иванова, было выделение из праиндоевропейского греко-армяно-арийской диалектной общности, из которой позже выделились греческий, армянский и индо-иранский диалекты. Допускается также, что сначала могли выделиться две группы: арийская и греческо-армянекая. Но расселение имело место уже после появления трех диалектных групп. Диалектные группы могли выделиться до расселения, в ареале праиндоевропейского. Так, до расселения греко-армянский диалект мог контактировать с тахарским и древнеевропейским. В области прародины индоевропейцев, возможно, уже в конце IV — III тыс. до н. э. существовали арийские диалекты к югу от Кавказа, что документально зарегистрировано в митаннийском и арийском середины II тыс. до н. э. Миграция носителей греческих диалектов шла через Малую Азию на Пелопоннес и острова Эгейского моря. В археологическом материале обнаруживаются связи между культурами западной Малой Азии и Пелопоннеса и Эгейскими островами. В период пребывания выделившихся греков в Малой Азии в их язык могло проникнуть значительное число слов из местных языков. Об этом свидетельствует наличие в греческом «целого неиндоевропейского лексического пласта».
Возможно также, что это получило отражение и в характере ранней минойской культуры и надписях, выполненных линейным письмом А. До появления индоевропейских диалектов на Балканах там сложился древнейший в Европе очаг цивилизации (с V тыс. до н. э.), близкий по типу к древневосточному. Установление этнического характера его создателей пока не предоставляется возможным.
Начиная с III тыс. до н. э. сюда распространяются миграционные волны носителей индоевропейских диалектов, исходящие из Ближнего Востока. Протоармяне, распространившись на территорию исторической Армении (Армянское нагорье), наслоились на хуррито-урартский субстрат. Отмечены языковые контакты протоармянского и хетго-лувийского. Касаясь истории индоиранских диалектов, исследователи отмечают отсутствие контактов между ними и анатолийскими и раннем расхождении их в разные стороны. Вместе с тем арийский взаимодействовал с хурптским, шумерским и другими ближневосточными языками. Его ареалом была северная часть иранского плоскогорья, составлявшего восточную окраину общеиндоевропейской территории. Судя по археологическим данным, индо-иранцы появляются на севере Ирана в первой половине III тыс. до н. э. (культура Хиссар). Через территорию Афганистана арийцы затем проникли в северо-западную Индию. Движение их на восток получило отражение в архаичных гимнах «Ригведы». В качестве археологического соответствия можно указать на близость серой керамики северного Ирана серой минайской керамике Западной Анатолии. Некоторые лингвистические свидетельства могут указывать на раннее проникновение части арийцев в области к северу от Кавказа. Гамкрелидзе и Иванов выделяют в этом районе группу топонимов арийского происхождения, более архаичных по типу, чем позднейшие иранские формы. С ними они, в частности, связывают название р. Синдес, а также р. Кубань. Проникновение части индо-иранцев через Кавказ оставило, по мнению названных исследователей, память о себе и в северокавказских языках в виде ряда слов, обнаруживающих близость к сатемным арийским формам.
Основанный на лингвистических наблюдениях вывод о проникновении части арийских племен на Северный Кавказ и на Кубань может быть сопоставлен и с данными археологии. Раннемайкопская культура IV тыс. до н. э. на Кубани, несомненно, близка древнеближневосточной культуре Амуна-Гавры, расположенной к югу от Закавказья между озерами Ван и Урмия.
Проникновение и расселение индоевропейских племен в Восточной Европе проходило не только и, вероятно, не столько через Кавказ. Другой путь лежал через Среднюю Азию и закаспийские степи и был направлен в сторону северного Причерноморья. К сожалению, современное состояние археологической изученности Средней Азии и в особенности Закаспия дает пока немного материала для того, чтобы проследить прохождение через эту обширную и сложную в географическом смысле зону древних индоевропейских племен. Изучение энеолитических памятников Средней Азии показывает связь их с Ближним Востоком. Особенно сильным было воздействие на среднеазиатский энеолит со стороны Ирана и Месопотамии в раннеэнеолитическое время. Это влияние можно связывать и с движением сюда индоевропейских племен. Неслучайно культура Анау А, представляющая наиболее раннюю стадию среднеазиатского энеолита, сосуществует с местной джейтунской неолитической культурой. Постепенно между ними устанавливаются связи, сопровождавшиеся, возможно, этническим взаимодействием носителей этих культур. Так, отмечается проникновение в раннеэнеолитическую культуру технологических приемов изготовления керамики, характерных для местного джейтуна (добавление в глину в качестве отощителя рубленой соломы).
В следующей стадии энеолита Средней Азии Намазга 1 наблюдается соединение местных традиций, выражающихся в сохранении местных джейтунских керамических традиций, и инноваций, связанных с формированием в южном Туркменистане культурного комплекса типа Анау А. Керамика имеет аналогии в северном Иране и Месопотамии, а женская терракотовая скульптура — в комплексах Элама. Радиокарбонные даты позволяют говорить о ранних памятниках энеолита, связанных с ближневосточными, уже в V тыс. до н. э. Следовательно, расселение нового населения, отмеченного, кстати, и в материалах антропологии, началось значительно раньше, чем думают Гамкрелидзе и Иванов.
Как бы там ни было, лингвистические, археологические и антропологические исследования дают возможность определить время и наметить пути миграции индоевропейцев в пределы Восточной Европы и дальнейшее их продвижение в области, в которых историческое время застает славян.