Гамбург, 7 часов 40 минут

Мави Науэнштайн

Мави сидела за празднично украшенным столом в зимнем саду виллы Науэнштайнов, пытаясь не выказать своих переживаний. Как и каждое воскресенье, родители сели завтракать в семь и ужасно растягивали время, чтобы к десяти всем вместе отправиться в церковь Святого Йоханниса.

Все в точности как всегда.

У Науэнштайнов всегда было заведено (в том числе это ожидалось и от Мави) не вставать из-за стола до конца завтрака и сидеть смирно. Воскресная благость была для Вильгельма и Клер Науэнштайнов священной.

Перед Мави опасно близко стояла изящная фарфоровая чашка с розовым узором. Стукни мной, и он на тебя наорет. Разбей меня, и он тебя выпорет. Хотя заранее никогда было не предугадать.

Ей были отвратительны эти воскресенья, еще сильнее, чем она сама себе. Чем она думала вчера, поехав туда? Ведь знала, что все непросто. Она бездумно подвергла себя опасности, получив взамен только еще больше проблем.

Она видела эту штуковину своими глазами. Блестящего скорпиона у себя на спине. И не только она. Еще полкласса.

Ей было плохо. Ночью она не сомкнула глаз. Подумала было сказаться больной, чтобы не сидеть тут, но это вызвало бы подозрения. К болезням родители относились с недоверием.

– Чаю?

– Д… да.

– Все в порядке, Мави?

– Да, все хорошо, мама!

Она смотрела, как мать наливает янтарный чай в чашку, как над ней клубится и поднимается облачко пара. Вот бы и ей так же испариться.

Просто раствориться в воздухе…

Слишком яркий свет и слишком жарко. Солнце уже сейчас беспощадно слепило через окно, которое нельзя было открывать: Клер не переносила сквозняков. Мави считала это безумием, но ставить под сомнение убеждения матери было нехорошо. Ведь в худшем случае она снова услышит свои голоса.

Отец держал перед собой газету, пришитую к деревянной рамке. Рамка сломалась после того, как в одно прекрасное воскресенье он запустил ей в Мави. Теперь она уже и не помнит, что стало тому причиной. Помнит только, что отец обвинил ее – по-другому и быть не могло. Она унесла поломанные части к себе в комнату, раздобыла клей, отремонтировала рамку и вернула ее на место. Отец взял ее на следующее утро как ни в чем не бывало. С тех пор он не вспоминал об этом. И только склеенные части служили постоянным предупреждением для Мави, что может произойти, если она не будет послушной дочерью.

Мать новостями не интересовалась. Она смотрела перед собой, намазывала хлеб, разрезала его на кусочки, чтобы на вилке по одному отправлять в рот, спину она всегда держала прямо. Каждый кусочек пережевывала тридцать раз, чтобы легче переварить. После каждой третьей порции отхлебывала чаю. Мави так часто приходилось считать эти итерации, что она уже не обращала внимания.

– У нее критические дни? – спросил отец из-за газеты. Он произнес это так, между прочим, будто интересовался погодой.

– Нет, – ответила мать, опередив Мави.

У Мави зудели ноги. Она ощущала необходимость сбежать. Прочь, подальше отсюда. Но было нельзя. Нужно терпеть. Нужно надеяться. Пережить завтрак. Сходить в церковь. Прожить до вечера. К вечеру станет полегче. До следующего воскресенья.

Если она продержится.

Если отец узнает, что произошло минувшей ночью, если мать найдет ее секретный велосипед или смелую одежду, если всплывут фотографии ее спины, будет конец.

Незаметно пробраться в свою комнату оказалось плевым делом. Никто за ней не следил. Никаких полицейских патрулей, практически пустые улицы. Город показался ей почти вымершим. Она бросила велик на стройке, не пристегнула и чуть не забыла переодеться, прежде чем вернуться к себе. Она надеялась, что не оставила никаких следов.

– У тебя нет аппетита, Мави? – спросила мать, широко раскрыв глаза. Удивительно, как это у нее получилось при таком ярком солнце.

– Есть, аппетит есть, мама. Я… что-нибудь съем.

– Вот то-то же! – пробурчал отец.

Мать подставила корзинку с хлебом, и Мави взяла себе булочку. Намазывать ничем не стала, а откусила просто так. Ее чуть не вырвало.

– Цены на берегу Альстера опять подскочили, – заворчал отец и подставил им с матерью страницу, прочесть на которой что-либо на расстоянии было невозможно. – Два миллиона! Говорю вам, вот эта вилла стоит два миллиона. Легко! А во сколько ее оценивает банк? Восемьсот тысяч! Меньше, чем сам кредит. Клоуны! Мы могли бы разбогатеть! Разбогатеть! А мы что делаем? Живем как беднота и относимся к «сектору риска». Потому что банк мне мстит. Омерзительно!

Последнее слово, выплюнутое отцом в его обычной манере, повисло в воздухе без ответа.

Отец потерял свой пост в правлении банка после попытки подкупить одного политика. Мать однажды рассказала Мави, что он еще легко отделался, могли и посадить. Но ни мать, ни дочь не посмели бы сказать ему такое. Клер тоже доставалось, если она ему возражала. Свои синяки она скрывала разными элементами одежды. Иногда получалось удачно, но часто смотрелось скорее смешно. Что не имело никакого значения, поскольку в таких случаях она сидела дома и ни с кем не встречалась.

– Невероятно! – добавил он и провел рукой по своей белоснежной прическе, напоминавшей щетку для обуви.

Мави заставила себя выпить чашку чая. Беря чашку, она стукнула ей о край блюдца. Мать отреагировала напряженным взглядом вбок. Но дальше ничего такого не произошло. Ни пролитого чая, ни разбитого фарфора. На этот раз Мави действительно пришлось подавить позыв к рвоте, который она замаскировала под кашель. За несколько недель голодания ее организм уже настроился на скудное питание. Она проглотила кусок. Нужно снова привыкать есть. Она не должна давать им поводов для волнений. Волнения – это больно.

– Вчера долго где-то пропадала, – сказал отец из-за газеты.

Мави побледнела. Сердце на секунду остановилось, чтобы следом забиться сильнее. Если отец все знал, он сейчас встанет и?..

Он выглянул из-за газеты.

– Это шутка! Чертова шутка! Почему никто не смеется?

Мать тихо хихикнула и промокнула рот салфеткой.

Мави смотрела в пол, в котором отражались ветви деревьев. Они напоминали ей ноги насекомого. И скорпиона.

Приняв душ, Мави взяла материно зеркало, чтобы осмотреть спину. Никакого свечения там не было. Только старый след от ожога. Она это объясняла себе так, что скорпион был виден лишь в том сиреневом освещении, при котором сияли даже зубы и белая одежда. Но как объяснить его появление на спине?

Она устала. От всего. От завтрака. От церковной службы. От скорпиона. От Силаса. Мави почувствовала, что в уголках глаз собрались слезы, и она вот-вот заплакала бы. Слезы предательски потекут по щекам. Быстро изобразив, что чихнула, она вытерла лицо.

– Будь здорова! – сказал отец.

Мать промолчала. Она, укрывшись за отцовской газетой, сделала большие глаза.

Она-то видела, что все это театр.

* * *

Два часа спустя они стояли возле одной из расположенных впереди скамей церкви Святого Йоханниса. Мави посередине, отец слева, мать справа.

– Именем Отца, и Сына, и Святого Духа.

– Аминь.

Она вспотела, во рту пересохло, ведь за завтраком она почти не пила. Устремлявшиеся ввысь стены из обожженного кирпича обрамляли алтарь из резного позолоченного дерева. Еще выше – цветные витражи, как окна в другой мир. Обе освещенные арки по бокам алтаря всегда оставались для Мави загадкой, которую нужно разрешить. Это ворота в иные измерения? Можно из этой жизни попасть в новую, лучшую жизнь? Какую арку выбрать – левую или правую?

Она сильно, до боли переплела пальцы. Ей трудно было слушать пасторшу, в голове крутились совсем другие мысли. Про вчерашнее. Про скорпиона.

Силас. Что он теперь о ней думает? Она бежала с вечеринки, не оглядываясь. Выставила себя, и его заодно, на посмешище. Как этот проклятый скорпион попал к ней на спину? Она полночи ломала себе голову…

– Господи, помилуй.

Он появился ровно там, где был ожог.

Мать, должно быть, обнаружила скорпиона. А потом случилось то самое с утюгом. В день четырнадцатилетия Мави. Когда отца не было дома, и Мави дала волю эмоциям, когда опять не получила в подарок телефон, хотя так о нем мечтала. Огромное разочарование. Истерика и слезы.

Голоса, которые разговаривали с матерью, сказали ей, что в Мави живет дьявол.

Она из добрых побуждений.

Утюг на голую кожу. Шипение. Вонь. Слова, произнесенные Клер.

– Они говорят, я должна это сделать… Для твоей же пользы… Не дергайся, Мави!.. Мы должны сжечь дьявола…

Рука, прижавшая голову Мави к каменному полу.

Мать сочла скорпиона знаком дьявола и поэтому приложила горячий утюг?

Мави до сих пор помнит о боли. О потере слуха. О слишком сильном жаре и домашнем врачевании матери. Об отце, который приехал домой через несколько дней и ничего не узнал о причинах плохого самочувствия Мави. Ложь. Мави заболела. Грипп. Обертывание тела.

Температура на второй день. Воспаление и гной. Температура еще выше. Отец, который хочет вызвать врача, и мать, которая грозит ему разводом.

Наконец правда открылась. Ожог в форме утюга. Между лопатками.

Из добрых побуждений.

Скандал. Кризис. Упреки. Отец, приказавший матери лечиться.

Клиника, в которой оказалась Мави. В другом городе. Отец, который отвез ее туда на машине.

Великан с лысиной и мягким голосом. Как позже рассказывала мать, он три недели заботился о Мави. Девочка тогда думала, что она там максимум на три дня. В основном воспоминания стерлись. Да и как им не стереться, если никакой клиники не должно было быть? Оттого ли все было в тайне, что отец заплатил врачу наличными? Потому что иначе наружу выплыло бы все, что натворила мать.

Остался только тот спертый запах, еще врач – всегда один и тот же, – ампулы и трубки, протянутые к ее рукам. Она все время была так слаба, так слаба…

Когда она снова оказалась дома, родители больше не ругались. «Все опять хорошо, Мави», – сказали они ей. Вот только шрам остался.

И скорпион.

Мать никогда не попросила прощения. И она никогда не проходила лечения по поводу голосов в голове. Требование отца со временем просто растворилось в воздухе.

Мави до крови прикусила щеку. Нельзя опять плакать.

Но она не могла стерпеть.

* * *

– Да, Мави, ты сегодня как-то не в себе, – сказал отец, когда они вдвоем возвращались домой. Мать осталась для разговора с пасторшей. О чем – Мави не хотела об этом знать.

Рука отца, крепко бившая ее не раз, теперь гладила ее по затылку. По распущенным каштановым волосам, которые ей приходилось носить так каждое воскресенье. Она вся внутренне сжалась.

Стук-стук-стук, – стучала отцовская трость, которую он нес в другой руке.

Трость.

Что ему было известно? О чем догадывалась мать? Когда все откроется, каковы будут последствия? Только трость? Или что-то посильнее?

Определенно что-то посильнее.

– Ты знаешь, что можешь говорить со мной обо всем. Молодые девушки вроде тебя весьма сумбурно переживают пубертатный период. Поверь, это нормально. Абсолютно нормально.

«Да, папа», – подумала Мави и прикусила язык, чтобы не сказать, что хотела. Что он ничего не понимал. Совершенно ничего.

Стук-стук-стук.

– Когда я был подростком, мои родители тоже иногда проявляли строгость, и мне это не навредило. Воспитание – основа основ. Мы даем тебе то, что пригодится в жизни. Так же как скаковая лошадь, прежде чем выиграть дерби, сначала должна научиться ходить в седле. Понимаешь?

Мави кивнула и заметила, что они вышли прямо к стройке, где на земле лежал ее велосипед. А рядом – одежда из KiK. Ее поры в очередной раз наполнились потом страха. Она знала, что страх иррационален. Отец никак не мог сделать вывод, что вещи ее. И все равно волосы у нее встали дыбом, когда они проходили мимо.

– Пойдем по дороге, папа, – предложила она как можно более беззаботным тоном. Голос дрожал.

– Но почему, дорогая? Мы же всегда здесь ходим! Да что с тобой сегодня? Ты хрипишь? Идем!

Стук-стук-стук. Палка стучала. Мави последовала за отцом. С каждым шагом чувствуя, что приближается к электрическому стулу.

Она увидела заграждение. Велосипед лежал перед ним. Не пристегнутый.

Ее вчерашнее отчаяние прямо-таки было разлито в воздухе.

– Стройки, стройки. Куда ни посмотри, всюду инвестируют. Мы живем в богатейшей области Германии, но банк считает по-другому. Вот это все ничего не стоит. Вообще ничего! – ругался отец, продолжая идти.

А вот и шорты с черным топом на бретельках, брошенные в пыли.

Отец остановился.

– Вчера, похоже, у кого-то была жаркая ночка! – пошутил он, ткнул палкой в вещи, отделив их друг от друга. – Посмотри-ка на этот наряд шлюхи!

У Мави потемнело в глазах. С ее низким давлением такое уже бывало и обычно быстро проходило. Но сейчас становилось темнее и темнее. Пока видимость не сократилась до маленькой точки с велосипедом по центру. И «нарядом шлюхи», в который все тыкал и тыкал отец.

Ее нарядом.

Потом все окончательно потемнело, и ноги Мави подкосились.