Берлин

Марлис Бауэр

Марлис была в хорошем настроении. Как каждый понедельник в последнее время.

По понедельникам она виделась со Штефаном.

Она отперла дверь в жилом доме, где принимала пациентов. На вывеске рядом со входом по-прежнему значилось: «Психолог», но с момента открытия практики никакой неловкости от этого обозначения Марлис больше не испытывала. Успех говорил сам за себя. И пусть себе дипломированные психотерапевты спокойно вращались в своей тусовке.

С деньгами Штефана будущее практики было обеспечено. Она выплатила Хайнцу все до последнего цента, не было и недостатка в положительных отзывах. В течение пары месяцев после первого визита Штефана появились другие клиенты, в том числе и несколько из ее прежнего круга знакомых. Словно ждали, когда Марлис по-настоящему проявит себя, прежде чем довериться ей. Но она не была злопамятной. Она их принимала, выслушивала рассказы о любовных делах, о страхах и тайных желаниях вплоть до интимнейших подробностей. Поначалу у нее в голове не укладывалось, что ей за это еще и платят. Ей открывались чужие тайные связи, диагнозы, которые утаивались от членов семьи, бессмысленные переживания, из-за которых люди накручивали себя. Грандиозно! Иногда ей стоило труда не рассказывать обо всем Хайнцу. Максимум она позволяла себе делать намеки. Или изображала недомогание, когда их приглашали в дом, где, как она знала, семейные дела плохи. Но в остальном к врачебной тайне она относилась весьма щепетильно.

Она открыла почтовый ящик. Разная рекламная чепуха. Кто-нибудь еще думает об экологии? В сотый раз вознамерилась повесить наклейку о запрете рекламы и, не просмотрев, положила всю эту кучу поверх ящиков.

Еще одна неприятность ждала ее у лифта: он до сих пор не работал. Уже две недели как. С ее протезом на ноге подняться к кабинету стоило большого труда. Однако консьержа это не интересовало. На прошлой неделе она встретила этого лоботряса на лестнице – он там болтался, как всегда, без дела – и все ему высказала. Но так ничего и не поменялось.

С каждой ступенькой ее возмущение росло. К счастью, никто не встретился. Она не хотела, чтобы ее хромоту заметили.

Идиот несчастный!

Между третьим и четвертым этажом она остановилась передохнуть и посмотрела на часы. Оставалось пятнадцать минут. Штефан, как обычно, опоздает на три минуты. У всех свои причуды. Пока он не возражал по поводу гонорара, ее все устраивало.

К ее удивлению, деньги у них со Штефаном никогда не были предметом особого разговора. Он исправно платил совершенно завышенный тариф в триста евро за час, наличными и без квитанции. При двухчасовой терапии за два года скопилась некоторая сумма, которую Марлис не тратила. Даже Хайнц о ней не знал. Тем лучше. За счет других пациентов она оплачивала аренду, налоги, страховку и прочее – деньги от Штефана были ее маленькой тайной.

Точнее, ее планом Б.

Откуда у него были деньги на столь дорогую терапию, она не знала. Она вообще практически ничего о нем не знала, кроме того, что зовут его Болль, что живет в Лейпциге, но на прием специально приезжает на поезде в Берлин. Она несколько раз спрашивала, чем он занимается, но ни разу не вызвала его на откровенность. Он увлекался фотографией – это все, что удалось выяснить. Ему нравилась одна картина, которая висела у нее в кабинете, и это очень льстило – все-таки подарок любимой невестки.

Марлис отперла дверь в однокомнатную квартиру, которую успела полюбить настолько, что была бы не против и вовсе переехать сюда. Многого ей не нужно. Ванна, туалет, кровать, кухня. Чем больше места, тем больше уборки. А когда живешь с хирургом-пенсионером, принадлежащим к тому поколению, в котором мужчины приносили в дом деньги, а женщины выполняли грязную домашнюю работу, то неизбежно однажды спросишь себя, а хочешь ли ты до конца жизни быть ходячим стереотипом домохозяйки? Почему бы не оставить в прошлом старое и не начать новое? Два последних года показали, что она в состоянии позаботиться о себе. Хайнц тоже не пропадет.

Она вошла в квартиру, оставила дверь приоткрытой и аккуратно повесила пальто в гардероб. В ванной припудрила вспотевшее после подъема по лестнице лицо. Освежила помаду и дважды брызнула Jil Sander прямо поверх одежды. В довершение подарила своему отражению в зеркале воздушный поцелуй и, пританцовывая, вышла из ванной.

С некоторых пор Марлис вся была наполнена легкостью, которая доминировала над остальными ощущениями. Впервые она была хозяйкой себе и своей жизни. И это вызывало зависимость. Решением выучиться на психолога она повернула ключ зажигания. А с появлением Штефана Болля она как следует нажала на газ.

Марлис села в «ушастое» кресло и потерла руки: в комнате было свежо. Стены старой бетонной коробки быстро охлаждались. Но Штефан любил прохладу, поэтому накануне она закрыла отопительные вентили.

Напевая песенку, она отстегнула протез, положила его рядом с креслом и слегка поддернула подол юбки, чтобы Штефан сразу увидел культю.

Поначалу она не могла привыкнуть к его пристрастию. Такие люди встречаются нечасто. На все незнакомое мир реагирует с недоверием. Он всю жизнь от этого страдал.

Он не решался произнести правду. Во время первых встреч он говорил о «волнении», которое он чувствует при виде «определенных незавершенных вещей». О сексуальном возбуждении, которое он испытывал при виде отсутствующих частей тела у людей, он сказал лишь на четвертой встрече, что чуть не повлекло за собой окончание всего курса терапии.

– Людей с ампутациями я нахожу весьма… привлекательными, – сказал он, уставясь на левую ногу Марлис. Ту, которую пришлось отнять после несчастного случая с трамваем. Выпуклость в его паху нельзя было не заметить.

Сегодня Марлис смеялась над тем, что она подумала тогда, как испугалась, как зажато себя вела. Она совершенно неверно истолковала его намерения. А все оказалось очень просто: Штефан нуждался в доверии. Он так и сказал при самой первой встрече. Только тому, кому он доверял безоговорочно, он мог открыть свое нетипичное пристрастие. А она? Она-то подумала было, что он хочет отрезать ей что-нибудь. Чистый абсурд с точки зрения дня сегодняшнего!

Следующий прием она тогда отменила. Сделала вид, что заболела. Штефан расстроился, в последующие недели регулярно осведомлялся о самочувствии и даже хотел проведать ее дома. Он не успокоился до тех пор, пока перспектива денег не побудила ее, в конце концов, хотя бы выяснить, в чем же заключается его особый фетиш, прежде чем отказать окончательно.

Акротомофилия. Сексуальное влечение к людям с ампутированными конечностями. Особая форма деформационного фетишизма – возбуждение от физических увечий или уродств. Можно прочесть в любой энциклопедии. Большинство экспертов сходятся во мнении, что это не болезнь и не явная сексуальная девиация – парафилия. Встречные терапевтические меры и контроль за этими людьми необходимы лишь в случае нанесения увечий себе или окружающим.

Но одно дело – теория, и совсем другое – практика. Конечно, Марлис было известно о самых странных проявлениях человеческих сексуальных фантазий. Но чаще всего они не находили отражения в обычной жизни. Можно жить с человеком на одной улице, иметь общий круг общения, работать в одной фирме. Но обстоятельства, при которых с ним можно завести разговор на столь щепетильную тему, представить трудно.

И тот, кто помогает другим и даже проводит терапию, для начала должен сам преодолеть этот психологический барьер. Факт существования людей с фантазиями на тему телесных ампутаций представлялся Марлис слишком невероятным. Не просто невероятным, но и извращенным. Тем не менее она обратилась за советом к коллеге, который проводил на их курсе несколько занятий по секс-терапии.

– Несмотря на явное отклонение от нормы, предпочтение людей с ампутациями в целом безвредно и в принципе поддается лечению, – успокоил он ее, косвенно наведя Марлис на мысль, что Штефан Болль находил ее сексуально привлекательной не вопреки, а именно благодаря ее физическому недостатку. А это, в свою очередь, ей даже польстило.

– Но какова природа этого? – спросила она коллегу, который не знал о ее увечии.

– Откуда берется гомосексуальность? – назидательно спросил он. – Откуда стремление к доминированию или подчинению? Что-то запрограммировано, что-то приобретается, часто в детском возрасте, как вы, вероятно, знаете. В итоге: мы такие, какие есть. Однажды посмотришь в глаза своему вожделению и не сможешь отвести взгляд. Ваш клиент наверняка увидел в какой-то момент человека с ампутацией и почувствовал интерес, а также первое волнение. Вы можете себе представить, каково ему было в тот момент: он посчитал себя худшим человеком на Земле.

Эти слова заставили Марлис задуматься. Постепенно она стала больше понимать и больше интересоваться. Она пыталась применить свои знания к деликатному, привлекательному Штефану, с которым познакомилась. То, как он говорил, как двигался, как подавал себя – ничто не указывало на какую-либо опасность, исходящую от него по отношению к окружающим. Это был высоченный джентльмен, явно тяготившийся своими наклонностями.

– Почему вы выбрали именно меня? – спросила она по телефону, этот вопрос занимал ее сильнее всего. Если бы он ничего о ней не знал заранее, такое совпадение было бы странным. К тому же он все время украдкой поглядывал на ее ногу.

Поначалу он уклонялся от ответа.

Поэтому она не сдавалась.

– Господин Болль, вы ведь дорожите доверием. Но доверие зиждется на взаимности. Как я могу доверять вам, если не знаю, что же вас привело ко мне?

Тут он и признался.

Разумеется, не тексты на ее странице, которые она переписала у Паоло Коэльо. Да и было бы неловко, поведись он на такое. На самом деле он увидел ее фото, опубликованное Хайнцем на «Фейсбуке» во время ее реабилитации. Хайнц тогда хотел сообщить только близким, что с ней все хорошо, но при этом не заметил, что в настройках приватности значилось для всех. На фото были запечатлены первые ее шаги при помощи протеза. Насколько смехотворно узкой казалась эта штуковина по сравнению с ее правой ногой! Марлис возненавидела эту фотографию с самого начала. Хайнц оправдывался тем, что не хотел держать детей в неведении, поэтому и выставил. А что снимок увидели на самом деле все, кто хотел, стало ясно теперь, с признанием Штефана.

– Почему вы думаете, что именно я вам нужна? Когда я… то есть, когда вы обо мне… то есть о моей ноге… – было ужасно неловко произносить правильные слова. Когда вы чувствуете сексуальное возбуждение при виде моей отсутствующей ноги.

Он боролся со слезами.

– Я думал, вы отнесетесь с пониманием. Потому как у вас есть опыт. Я же ни к кому больше не могу пойти, понимаете? Прошу вас, не оставляйте меня с этим один на один!

Она пожалела его. И кроме того, его деньги и ее любопытство… Неделю спустя она решилась продолжать.

Никогда она не забудет, как он обрадовался. В начале первого после долгого перерыва сеанса он ее обнял. Дольше, чем это было необходимо, но она разрешила.

Марлис посмотрела на часы. Ровно десять. Через три минуты он толкнет дверь, и…

Осознание того, что дело было не просто в странной склонности Штефана, а в его глубоком внутреннем конфликте с самим собой и своим влечением, пришло к ней не сразу. Подобно тому как очищаешь слой за слоем луковицу, он во время их совместных путешествий по его фантазиям страница за страницей открывал перед ней целые миры. Все вращалось вокруг физических деформаций. Он грезил о вещах, которые никогда не возбудили бы ее чувственность, как и девятьсот девяносто девять человек из тысячи. Так, например, ему хотелось присутствовать при ампутации. Положить пальцы на открытую рану. Потрогать осколки костей, сосуды, хрящи и околосуставные сумки. Понюхать. Он говорил о снах, в которых встречал жертв аварий, которые передавали ему свои части тел в подарочной упаковке.

– Вы хотели бы попробовать сами? – спросила она однажды, когда решила, что это слегка чересчур.

– Что вы имеете в виду?

– Ну… самому ампутировать. Отпилить что-нибудь, отрезать, оторвать…

– Нет, конечно! – запротестовал он и взглянул на нее в полном недоумении. – Конечно, нет!

Марлис почувствовала себя какой-то извращенкой и чуть было не извинилась за вопрос. Со Штефаном всегда стоило ждать сюрпризов.

Сеанс за сеансом ее страх перед темой акротомофилии несколько утратил остроту, говорить о фантазиях Штефана постепенно стало таким же обычным делом, как обсуждать погоду. То и дело ей приходилось сдерживать смех, иногда она не особо слушала, например, когда он начинал пересказывать сон, который ему снился уже несколько лет. Сон был столь запутанным и так нашпигован религиозными мотивами – ангелами, мифами и смертью в какой-нибудь неправедной троице или что-то подобное, – что у нее начинала болеть голова. Уже после третьего раза она в это время отключалась или давала волю фантазиям. В мире, свободном от обязательств. От домашних забот.

От Хайнца.

Оставалась минута.

Штефан любил совершать эти их совместные полеты в мир фантазий. Он признавался, что ему с ней спокойно, как уже давно ни с кем не было. Что с ней он совершенно преобразился. Что, пока они встречаются, он может проживать каждый день, не тяготясь своей особенностью. Ей это очень льстило, но одновременно и тревожило. Например, когда она хотела устроить себе продолжительный отпуск. В прошлом году они с Хайнцем месяц были в Азии, но сеансы со Штефаном продолжались по телефону. Хайнца это не беспокоило. Наоборот. Казалось, что с тех пор, как она стала для своих пациентов незаменимой, муж зауважал ее больше.

Дальше случилось нечто, что Марлис не очень могла себе объяснить. И не хотела глубоко копать. Она хотела лишь продолжения.

Сначала она просто радовалась наступлению понедельника. Однако с каждой неделей ее предвкушение росло вплоть до того, что она буквально стала считать дни до очередной встречи. В какой-то момент обнять Штефана при встрече стало для нее потребностью.

Однажды он спросил ее, хочет ли она показать ему это.

Ногу. Помедлив, она исполнила его желание.

Остальное она добавила от себя, и с тех пор сеансы начинались весьма специфическим образом.

Марлис узнавала Штефана по его особой манере преодолевать последние ступеньки. После этого он толкал дверь, входил, закрывал дверь за собой. Его рост восхищал ее каждый раз с новой силой. В нем действительно все было большим. Он смотрел на нее, на ее культю, снова на нее. Судя по выражению лица, при виде отсутствующей ноги он получал удовольствие.

Как и всегда, он клал конверт с шестьюстами евро за два часа общения на обувной шкаф у входа. Ей так было удобнее. Марлис знала, что в смысле денег может ему доверять. В конце концов, она ему была нужнее, чем он ей. Откровенно говоря, Штефан Болль был в ее власти. И пусть оставалась маленькая тайна, она наслаждалась этим ощущением.

Он подошел ближе и разделся. Медленно. Пальто, ботинки, свитер.

Брюки, носки, трусы.

Он не был тощим, как в начале терапии. «Видно, насколько хорошо повлияли на него их сеансы», – с гордостью подумала Марлис.

Последней он снял майку, которую, спроси он ее, мог бы оставить на себе. Ведь то, что она увидела под ней, не доставило ни малейшего удовольствия.

Скорпион.

Черный как смоль скорпион, у которого присутствовала голова и туловище, а вот другие части тела и клешни были словно вырваны и разбросаны вокруг.