Пятница, 16 марта 2001 г.: свободна!

У нас с папой состоялась удивительная встреча с директрисой госпожой Шамбон (мы называем ее Жамбон 4, так смешнее). Я выслушала несколько фраз в стиле, к которому начинаю привыкать («Мы понимаем, тебе сейчас непросто, но это не значит, что ты можешь физически и словесно оскорблять других учеников или прогуливать занятия…»). Но самый недопустимый поступок – побег. Это очень серьезное нарушение дисциплины, со мной могло случиться невесть что! Хочу сказать: я просто болталась по улицам и проехала двести метров до дома бабули, но, если им нравится думать, что моя жизнь была в опасности… Короче говоря, я выслушала небольшое бесплатное моралитэ.

Потом они стали обсуждать возможные решения, а обо мне как будто забыли. Мадам Шамбон-Жамбон сразу пообещала проследить, чтобы больше меня никто не доставал. Всем шуткам шутка: она что, приставит к каждому коллежанину словесного легавого? Я встряла – сказала, что это ничего не изменит, и папа испепелил меня взглядом. Можно подумать, я надерзила!

«И что ты предлагаешь?» – спросила директриса.

Я в ответ пожала плечами, потом объяснила: «Можно Флавия будет передавать мне домашние задания?»

«И долго?» – поинтересовалась Жамбониха. Я едва не брякнула: «Хорошо бы до окончания коллежа» (то есть два года, три месяца и несколько дней), но поостереглась и спросила, изобразив кротость: «До конца года?» Мысленно я прикинула, что не сегодня завтра (в худшем случае – летом) маму выпустят из тюрьмы и до 1 сентября все станет как было. Мне показалось, что я заключила выгодный договор. Мадам Шамбон дала принципиальное согласие, пообещала продумать «логистику», сказав, что поступает так с учениками, которые долечиваются дома после тяжелой болезни, но время дала только до Пасхальных каникул. 2 мая я «непременно» должна буду вернуться в коллеж. И никаких прогулов и побегов! Решение пришлось принимать сразу, и я подписала что-то вроде договора. Они сказали, что это повысит мой «уровень ответственности». Пф-ф-ф… Ладно, пусть радуются, кое-чего я все-таки добилась. «Со временем все утрясется», – пообещала мадам Шамбон и повторила, что примет все меры, чтобы по возвращении ко мне стали относиться с не меньшим уважением, чем к любому среднему ученику.

Вообще-то, в учебе я не посредственность, что при любых других обстоятельствах меня бы очень даже порадовало (например, моя мать могла бы быть чемпионкой или знаменитой артисткой… прославившейся чем-нибудь… положительным). Результат: я свободна от коллежа еще на четыре недели. Уверена, многие позавидуют, а некоторые размечтаются о том же!

Еще одна новость – встреча с психологом. Его фамилия Ламбер, и он вполне симпатичный. Сказал, что сначала хочет просто послушать меня, и я мгновенно разговорилась. «Как ты переживаешь арест матери?» – вопрос дурацкий, ответ очевидный. Плохо. Он ведь не ждал, что я воскликну: «Гениально! Суперски здорово!»?

Потом он спросил, какой наша жизнь была «до», ссорилась ли я с мамой (всякое бывало) и с папой. Меня потянуло на откровенность, и я «облегчила душу», как это называют взрослые. Буду ходить к нему по средам, продолжу излияния (сорока пяти минут мне не хватило), а он станет следить за развитием событий. Не знаю, сколько у него было в пациентах детей арестантов.

О маме я с ним поговорила – не так, как с Па, бабулей или подружками, – и слегка расслабилась. Нам с Ма было легко, особенно в раннем детстве, когда я была единственным ребенком. После рождения Фло все изменилось. Мама, само собой, должна была заниматься малышом, а я была уже «большая», шестилетка. Сначала мне понравилась роль старшей сестры: я давала Фло бутылочку, помогала маме купать его, а когда он повзрослел, превратилась в «старшую, которая должна подавать пример». Фло остался любимчиком. Мне это не нравилось, Па меня защищал, но не все время. Отношения с Ма бывали непростыми, но я считаю ее хорошей матерью. В принципе. Она гуляла с нами, водила в бассейн и в библиотеку, мы занимались «рукоделием (я обожала пластилин и оригами), пекли пирожки, готовили ужины-сюрпризы для папы… Мама всегда находилась рядом, иногда (особенно после моего поступления в коллеж) ее бывало даже… многовато. Тем более странно я чувствую себя теперь, когда ее нет. Мне не хватает моей матери, хотя с некоторых пор между нами возникло напряжение. (Подруги тоже ругаются со своими мамами, значит, это нормально. Я помню, что последний перед арестом уикенд получился хорошим. Она даже приласкала меня, что случалось нечасто.)

Конец первой части.

Папа скорее доволен тем, как все вышло, но немного тревожится, потому что не понимает, что я целыми днями буду делать дома одна… Да ладно, мне тринадцать! Со спичками играть не собираюсь, дверь незнакомым людям ни за что не открою. Кроме того, мы можем перезваниваться. Он напомнил, что мне запрещено выходить, и я ответила: «Знаю, не дебилка!» – и пообещала не делать этого. Папа заставил меня поклясться! Ну естественно, я же обманула его доверие… Я поклялась, а он и рад.