17:15, я еще на работе, и мне звонят из дома. Теперь это может быть только Анаис. Флориан у Мартины, она забирает малыша из школы, кормит полдником, помогает делать уроки и занимается им до 19:00. О таком распорядке мы договорились на этой неделе: бывшая няня наших детей, приходившая только по вторникам в конце дня, чтобы моя жена могла сходить в бассейн, вернулась из «запаса» на службу. Требовалось смягчить отсутствие Катрин, и я не могу рассчитывать исключительно и только на Жозетту. Она живет в Ла Флот-ан-Ре и приезжает по средам. Мартина добросовестная, милая и компетентная, она всегда придет на помощь в непредвиденных обстоятельствах… – как в прошлый понедельник, когда в наш дом явилась полиция.

Я снимаю трубку с тревогой в сердце. Моей дочери тринадцать – всего тринадцать лет! – и я в ужасе от того, что ей приходится переживать в таком юном возрасте. Вчера она призналась, что всему коллежу уже известно о задержании Катрин, а сегодня утром сказала, что не хочет туда идти, и я уступил. Подобное не в моих правилах, но я пока не составил расписания отца-одиночки с двумя детьми, чью жену обвиняют в убийстве. Я не стал спорить с дочерью: мне кажется, она сейчас вряд ли способна справиться с чувствами. Особенно в присутствии посторонних. Я, кстати, тоже, хотя стараюсь изображать уверенность и у меня, к счастью, понимающий шеф. Жан-Марк – фантастическая личность. Другие шепчутся у меня за спиной, а я изображаю слепого и глухого. Новость распространилась со скоростью пули. Я решил вести себя как ни в чем не бывало и делать свою работу безупречно, чтобы не было стыдно ни перед коллегами, ни перед собой. А еще я гордо держу голову, потому что мне нечего стыдиться. Людям известно немногое. Никто не в курсе, что моя жена мне изменяла, но ни для кого не секрет – спасибо журналистам! – что ее обвиняют в убийстве женщины, и это кажется им полным бредом. Вряд ли кто-то верит в подобное, и некоторые выражают мне поддержку и добрые чувства.

Я отвечаю.

– Папа, папа! Это ужасно! Ты должен вернуться!

Она захлебывается словами, и я едва ее понимаю. Разбираю только: соседи, граффити, стереть. Она в панике. Я пытаюсь успокоить дочь, хочу сказать, что, даже если сейчас уйду с работы, это ничего не изменит, зло уже причинено, но отвечаю: «Оставайся в доме, запрись на все замки!»

Выехав на нашу улицу, я сразу вижу ее – огромную ярко-красную надпись на стене нашего дома: УБИЙЦА. Крупные буквы словно бы истекают кровью. У меня кровь стынет в жилах. Нам придется с этим жить. С журналистами, шпионящими за каждым движением, с торчащими на нашей улице зеваками и ранящими душу оскорблениями. Я разрываюсь между яростью на скорый на суждения мир и нелепым чувством вины. Я не сделал ничего плохого – как и Катрин! – но мне стыдно перед детьми, которых не могу защитить. Кто мог сделать эту надпись? Да кто угодно: член семьи жертвы, обычный читатель газеты, уподобившийся судье, завистливый сосед, пользующийся нашей уязвимостью, чтобы плюнуть ядом. Кто угодно… Спрашиваю себя, как убрать граффити и сколько времени пройдет, прежде чем появится следующая надпись. Говорящая надпись, любезно указывающая наш адрес: «Здесь живет женщина, убившая несчастную Беатрис Лансье… Не стесняйтесь осудить их». Автор граффити считает, что нам должно быть стыдно за Катрин и за то, что мы ее семья. Она ужасно поступила, и родные должны платить высокую цену наравне с предполагаемой убийцей. Возможно, человек намекает, что нам больше нечего здесь делать, что нам не рады. Он намекает, что мы должны нести если не крест, то бремя вины. Все трое.