Я наконец собрался с силами и позвонил родителям. В последний раз мы разговаривали после вынесения приговора. Любопытство превратило их в вампиров: они жаждали правды. Хотели услышать ее от меня, а не из интернета. Нет, они не ликовали, но я почувствовал – или мне померещилось, – что еще чуть-чуть, и они произнесут сакраментальную фразу: «А мы говорили, что эта женщина тебе не подходит… И вот результат!» Мне хотелось прыгнуть в первый же самолет до Нью-Йорка, позвонить в дверь и в кои-то веки попросить о поддержке и капельке сострадания. Но им нечего было сказать. Они так и не простили, что я выбрал Катрин. Моя очаровательная жена стала преступницей – как они и предсказывали.

Вот почему я сомневался, стоит ли сообщать им о принятом решении. Развод – уступка родителям, признание их правоты и моей ошибки, моей фатальной вины. Я мог бы ввести их в курс дела позже, но иногда не следует отодвигать на потом дела, напрягающие психику. Я позвонил и сказал: «Папа, мама, я подал на развод». Без вступительного слова, чтобы не щадить их чувства: они только того и ждали. Я не собирался вдаваться в детали. Проинформировал о важном событии, не пытаясь оправдываться или приукрашивать ситуацию. Дело сделано.

Они не удивились. Не торжествовали. Произнесли: «О‐о-о…» – и спросили, как дела у меня и детей. Не поинтересовались, что с Катрин. По отношению к ней перешли от терпимости к безразличию. По сути, они всегда признавали одно ее достоинство: она родила мне двух прекрасных детей. Катрин для папы с мамой – это прелестное личико и плодовитое чрево. У моей жены, конечно же, была масса других достоинств, но родители никогда не пытались узнать их. Кроме того, жизнь на далеком континенте так разнообразна, что они нас забыли.