Когда на следующий день Аврелий появился на рынке, Кальвизий как раз сортировал выставляемых на продажу рабов по их ремеслу.

— Софроний, всех триклинариев помести подальше, рядом с виночерпиями, сделаем из них один лот. Потом собери весь кухонный персонал: поваров, мельников, пекарей и кондитеров. Затем рабов, что следят за порядком в комнатах, гардеробщиков и слуг, которые водят детей в школу. Проследи, чтобы все кассиры и счетоводы умели хорошо считать и имели безупречные отзывы. Я не хочу терять свою репутацию, никто не посмеет сказать, будто я продаю плохих счетоводов! А теперь сходи за сирийскими эфебами, и поспеши, потому что вот-вот уже подойдут сутенёры с Эсквилинского холма!

Надзиратель, огромный, тучный мужчина с пугающей внешностью, какая и должна быть у настоящего тюремщика, направился к галерее, поигрывая хлыстом.

— Сенатор Стаций! — обрадовался Кальвизий и бросился навстречу гостю, желая встретить магистрата подобающим образом.

Патриций не относился к числу его любимых клиентов из-за своей привычки выбирать рабов в зависимости от личной симпатии, вместо того чтобы покупать их целыми партиями, как делали другие. Однако стоило поддерживать с ним добрые отношения — ведь денег у него море, и, может быть, рано или поздно он изменит свой подход.

— Что-то не вижу женщин, — заметил Публий Аврелий, осматриваясь.

— У нас есть великолепные женщины, сенатор: косметички, костюмерши, парикмахеры, флейтистки, танцовщицы! — загоревшись, воскликнул Каль-визий: ходил слух, будто у сенатора Стация самые красивые рабыни в Риме и он готов платить сумасшедшие деньги за настоящую, редкостную красоту.

— Где после окончания аукциона находились те двое, которых ты продал мне? — спросил патриций.

— Я держал их подальше от остальных и под присмотром, — объяснил Кальвизий, — ведь в соседнем помещении сидело человек тридцать шахтёров, прибывших с соляных копей на Сицилии. Нетрудно представить, что произошло бы, если бы такие красавицы попали в лапы этих головорезов.

— Девушки были в цепях?

— Нет, в цепях у меня только те, кому еще долго предстоит тут находиться. Остальных я поручаю надзирателю.

— Возможно ли, чтобы кто-нибудь из них отлучался, пусть даже совсем ненадолго?

— Ты шутишь? У надзирателя Софрония орлиное зрение!

— И последнее. Марцелл Вераний, опекун Друзия Сатурния, показывал тебе прежде рабов, которых собирался продать?

— Нет, он привёл их сюда только в то утро, когда пришёл сам вместе с сестрой. Признаюсь тебе, оба выглядели ужасно — настоящий позор. Я слышал, будто их семья состоятельная, но просто схватился за голову, когда они явились. У него замызганная обувь, она в каком-то потрёпанном плаще, словно старая нищенка. Понимаешь, если вдруг клиенты замечают, что у продавца финансовые затруднения, они тотчас сбивают цены. К счастью, появился тут и молодой Друзий, который был хотя бы одет прилично… — продолжал торговец;

Аврелий ушёл от Кальвизия, даже не упомянув о рабе Пупиллии, не сомневаясь, что если они и правда сговорились о накручивании цены, то зазывала никогда в этом не признается.

Сенатор вышел на улицу и, осмотревшись, увидел поблизости двух очень дряхлых, тощих стариков. Владелец после долгих лет эксплуатации, очевидно, решил, что нет смысла содержать их дальше, и отправил на аукцион, надеясь получить за несчастных рабов хоть что-нибудь, вместо того чтобы просто выгнать из дома. Аврелий не понимал такого отношения к людям.

На острове Тиберина доживало свой век множество таких беспомощных рабов, которые были выброшены на улицу, как ненужные вещи. Императору следовало бы остановить подобное безобразие.

Аврелий хотел было дать старикам денег, но потом подумал, что их всё равно отнимет жадный владелец, и купил несчастным по паре горячих колбасок.

Миновав группу карликов-жонглёров, которые тренировались во дворе, он наконец увидел Софрония. Надзиратель с плёткой в руках подгонял группу молодых эфебов в хитонах, любезничавших друг с другом.

Один из молодых рабов, с ходу оценив финансовые возможности сенатора, уставился на него и даже подмигнул, стараясь привлечь к себе внимание. Аврелию не понравилось, что молодой человек увидел в нём возможного покупателя, и постарался принять самый строгий вид.

— Двигайся, двигайся, паршивец, и не беспокой порядочного человека! Не видишь, что ли, этот господин не из ваших! — вмешался надсмотрщик. — Я бы их всех в шахту отправил или гребцами на галеры. А ведь не могу и плетью тронуть, потому что царапины достаточно, чтобы упала цена, которую готовы выложить за них сутенёры с Эсквилина!

Аврелий развёл руками, понимая, что ничего не может поделать. Он хорошо знал, что в Риме имелось немало исключительно мужских борделей, но не слишком возмущался этим.

— Послушай, а не ты ли купил двух девушек, уведя их у Пупиллия? — воскликнул Софро-ний. — И правильно, он всё равно бы не знал, что с ними делать. Тоже ведь из этих!

— А Пупиллий с Кальвизием, случайно, не друзья? — спросил Аврелий, припомнив, как рыжий раб торговался, набавляя цену.

— Вовсе нет! Он приходит сюда пожирать глазами этих разрисованных сирийцев, но никогда никого не покупает. И я даже удивляюсь, что аукционист поддержал его ставку. Пупиллий не единственный, кто приходит сюда пялиться на этих женоподобных… Знал бы ты, сколько важных господ тут вьётся — всадники, преторы… даже тот философ, что играет в латрункули… — сказал Со-фроний, ударив о стену ручкой хлыста. — Лучше расскажи мне о Туции, об этой светловолосой красотке. Ты уже, конечно, потешился с ней… — прохрипел он, облизываясь.

— Хороша, верно? И прекрасно помнит тебя, — бесстыдно солгал сенатор.

— Ах, если бы только та, другая, не испортила всё дело! — пожаловался Софроний. — Я хотел ненадолго избавиться от неё, отправив в уборную без сопровождения, как следовало бы сделать. Но вдруг заметил, что девка куда-то пропала: пришлось, оставив блондинку, броситься на поиски.

— Оставив, таким образом, Туцию без присмотра, — заключил патриций, оглядывая помещение для слуг, находящееся радом с кладовкой. — Во всяком случае, если бы девушка вышла из уборной, ты, конечно же, увидел бы её. Ведь у тебя хорошее зрение.

— Нет, глаза у меня уже не те, что прежде… Ой, слушай, не выдавай меня — случайно сболтнул тебе лишнего.

— И Кальвизий всё равно держит тебя на службе? — удивился Аврелий.

— Конечно! Ведь моя главная задача — внушать страх, и я, не хвастаясь, скажу, что мне это удается! — с гордостью заявил Софроний.

И действительно: с наголо выбритой головой, в кожаных доспехах, с металлическими браслетами на руках и хлыстом в кулаке, он выглядел очень грозно. Какой раб, стоя перед таким надсмотрщиком, предположил бы, что у того отнюдь не соколиное зрение?

Получается, что Софроний не уследил за обеими женщинами: и у той, и у другой была возможность подобраться к Глауку. Точно так же, как и у Теренция или Скаполы — ведь надсмотрщик, увлечённый Туцией, не заметил бы и целого легиона, даже если бы тот прошёл мимо него чеканным шагом.

— Короче, мне пришлось обежать весь рынок, чтобы найти эту мерзавку, и из-за этого я не успел поближе познакомиться с её подругой. Потому хотел спросить, не могу ли я иногда навещать её в твоём доме…

— Ты весьма рисковал. Если бы рабыня сбежала, у тебя были бы крупные неприятности! — заметил Аврелий, не отвечая на вопрос.

— Да, но я успел поймать её у самого выхода и за такую выходку влепил ей хорошую пощёчину. И знаешь, что сделала эта бесстыжая тварь? Укусила меня за руку! Меня, Софрония, лучшего надзирателя на рынке! Я уже собрался отколотить её как следует, но тут появился ты…

Сенатор протянул ему, как полагалось, пару монет в награду и повернулся, чтобы уйти.

— Господин, господин, подожди! Ты же не сказал мне, где живёшь! Из-за этой светловолосой, понимаешь… — закричал ему вслед Софроний, но Аврелий поспешил раствориться в толпе.

Вернувшись домой, патриций уединился в библиотеке, желая обдумать те немногочисленные улики, которыми располагал. Визит к Кальвизию подтвердил, что войти в ту конуру, где произошло убийство, легко мог кто угодно. На Глаука, судя по всему, напали неожиданно, вероятно, он даже не успел разглядеть нападавшего.

Поскольку рана на шее была с правой стороны, ясно, что убийца нанес её сзади… если только не был левшой. Паконий, которого допросили сразу же после убийства, клялся, что ничего не видел. Но даже самый крепкий сон не мог объясить такое его неведение.

С другой стороны, старик явно говорил вполне искренне и держался так, словно ему и в самом деле нечего было скрывать. Более того, Аврелий уже велел Парису найти для него занятие. «Что можно доверить такому опытному переписчику?» — задумался патриций. Трактат, который библиотека Августа требовала немедленно вернуть, или же «Аратею» Германика[25], уникальную рукопись, особенно по нынешним временам, когда брат автора сидел на троне Цезарей.

Он позвонил в колокольчик, желая вызвать переписчика.

— Аве, хозяин, — сказал тот, входя.

Аврелий внимательно взглянул на него.

Белоснежные волосы ниспадают на плечи, простая и чистая одежда, голос спокойный, каку человека, много пережившего и знающего, что нет никакого смысла волноваться по пустякам. Красивый старик. Хотя у него какой-то странный взгляд — он смотрит не в глаза собеседнику, а куда-то мимо.

Патриций показал Паконию один из текстов, и переписчик изучил его со знанием дела, аккуратно ощупывая листы.

— Как прекрасен этот новый папирус, который называют клавдиевской хартой! — воскликнул он. — Тонкий и в то же время прочный.

— Его изготавливают, склеивая два листа, один из дешёвого волокна, а другой из тонкого иератического папируса[26]. Этот метод придумал сам император, большой знаток книг, — объяснил Аврелий и решил воспользоваться удобным моментом, чтобы заговорить о том, что его интересовало. — Ты кажешься мне, Паконий, честным человеком, но я почему-то сомневаюсь, что ты сказал правду о преступлении. Как не заподозрить в этом человека, уверяющего, будто ничего не знает об убийце, который был совсем рядом?

Переписчик огорченно понурился.

— Клянусь тебе, хозяин, я помню только какой-то шорох.

— Может быть, ты, Паконий, был в тот момент одурманен наркотиком? — предположил Аврелий, который никак не мог принять это объяснение.

Но старик поспешил возразить, заверив, что ничего не пил и не ел за несколько часов до аукциона.

— Если бы я знал что-нибудь, не стал бы скрывать, хозяин. Я любил Глаука. Да, знаю, он натворил немало всяких дел, но всегда только по причине своей горячности, такой уж был жизнелюб, молодой, красивый. А главное — он умел слушать, а это редкий дар!

— Втеревшись в доверие, может, он узнал чей-то опасный секрет? — предположил Аврелий.

— В это трудно поверить, хозяин. Его друзьями были рабы или простые горожане. А то, к чему он причастен, так это всё мелочи: амурные приключения, интриги, ссоры со слугами. Короче, ничего достаточно серьёзного, что могло бы стать причиной убийства.

— Кое-кто сомневается во внезапной смерти Сатурния. Тебе известно что-нибудь об этом?

— Болезнь навалилась на него внезапно. Сын упрашивал его обратиться к лекарю, но тот и слышать об этом не хотел, говорил, что врачи только и умеют, что убивать людей.

— А какие у него были симптомы?

— Тошнота, слабость, боли в желудке… Хорошо помню, потому что первый приступ у него случился, когда он диктовал мне текст. Кстати, у тебя есть хороший чтец?

— Нет, по правде говоря.

— Хочешь, могу порекомендовать одного. Это вольноотпущенник из дома Августа. Одно время был известным поэтом, но потом поссорился с Сеяном[27], над ним устроили суд, и после этого он перестал публиковаться. С тех пор больше не возвращался к стихам и живёт, перебиваясь случайными заработками.

— Я не против, если он достаточно добросовестен… Ну а теперь скажи-ка мне, что думаешь о слугах, которых я купил, — поинтересовался сенатор и, видя, что Паконий молчит, добавил: — Не скажешь, придётся прислушаться к тому, что болтают злые языки, а это будет только хуже.

— Скапола — славный человек, да только мозги у него небекрень, — сказал старик. — С некоторых пор он уже не мог постоянно выполнять обязанности садовника, но старый хозяин был к нему очень привязан, не хотел продавать его и потому только одалживал на время друзьям, когда им было нужно. Теренций — прекрасный работник, даже при том, что, как управляющий, предпочитал держать дистанцию с остальными рабами. О Туции мало что знаю, кроме того, что Сатурний обращался с ней весьма уважительно.

— А о Делии что скажешь? — с любопытством спросил Аврелий.

— Это совершенно особая женщина, хозяин. По своему нраву она патрицианка, но то, что хорошо для римского гражданина, для раба оборачивается непростительным недостатком.

— Благодарю тебя, — отпустил его патриций. — И пришли ко мне твоего поэта, попробуем нанять его.

Когда переписчик ушёл, Аврелий вновь обратился к доске латрункули. Но только расставил шашки, как в комнату влетел Кастор.

— Хозяин, у меня новость на целый ауреус! — в крайнем возбуждении сообщил он.

— Пять сестерциев, и ни одним больше, — отрезал сенатор, поднимая на него глаза.

— Десять и то будет мало!

Патриций сдался. Слишком ликующе звучал возглас грека, чтобы оказаться очередным обманом»

— Этот Лупий, которого ты послал меня разыскивать, истопник…

— Ну и что?

— Он тоже умер, всего лишь два года назад. И ему тоже перерезали горло, как Глауку! Баня эта находится в Субуре и принадлежит какому-то человеку, живущему в другом городе, и теперь управляет ею некий Сарпедоний, свирепый и гадкий верзила, который лупит рабов почём зря. Четверо работают на него, как мулы, чтобы тянуть то, что он хвастливо называет «термальным предприятием». На самом деле это обычная общественная уборная — вдоль стены длинное каменное сиденье с несколькими отверстиями[28]. Заплатив всего квадрант, можешь зайти сюда, а потом за два acca слегка сполоснуться в небольшой соседней комнате, облицованной плиткой, — объяснил Кастор.

— И это вовсе не дёшево для подобного рода заведения, — заметил сенатор. — А Сарпедоний живёт там же вместе со слугами?

— Вольноотпущенник и рабы-истопники, работающие у печи, спят в подвале, в чудовищных условиях. Они спускаются туда по приставной лестнице из комнаты на первом этаже, где живёт Сарпедоний и откуда есть выход на улицу. Именно там и было найдено тело Лупия в луже крови. Ему перерезали горло от уха до уха, и это явно нелегко было сделать, если учесть, что, как бывший гладиатор, он, конечно, мог постоять за себя.

— Если я правильно понял, к тому времени, когда убили истопника, Глаук уже давно не работал в той котельной.

— Нет, но тем не менее он появлялся там недавно со своими товарищами. Судомойка, кстати говоря жуткая уродина, рассказала, что относила им салфетки и еду.

Аврелий кивнул и задумался. Зарезан хозяин и всего через два года его раб — удивительное совпадение…

— Если дело Глаука с этим событием не связано, то изучать окружение издателя — только время терять, патрон, — размышлял секретарь. — Что тебе даст визит к нему? Ну, узнаешь, что Вераний любит Вергилия и Софокла, владеет несколькими экземплярами мрачного памфлета Сотада[29] по поводу свадьбы Птолемея и Арсинои[30]!

— Мрачного? Сегодня можно и так сказать, но три века тому назад он вызвал такой скандал, что автор претерпел уйму бед.

— Где-то бродят опасный убийца, а ты пускаешься в дебри литературы! — проворчал грек.

— Эта семья весьма заинтересовала меня, Кастор. Вот почему я пригласил на ужин троих Вераниев, — объяснил хозяин.

— И я, значит, должен стать нянькой для этих детишек! — рассердился вольноотпущенник.

— Друзий далеко не ребёнок, ему почти семнадцать лет. Я в его возрасте уже носил взрослую тогу.

— Но его соплячка-невеста наверняка невыносима… Постой, а чем это ты занят — тоже увлёкся латрункули? — удивился Кастор, указывая на доску, лежащую на столе.

— Пытаюсь понять дух этой игры, поскольку шашка — одна из немногих улик, какие у нас есть. Кстати, а куда делась та шашка Глаука?

— Она вовсе не его… Он одалживал шашки у наших девушек… Да, трое из них были с ним в близких отношениях.

— Тебе удалось узнать что-нибудь существенное?

— Увы, я ничего не выяснил, кроме разве того, что им ни разу и не удалось доиграть до конца партию, не начав кувыркаться в постели!

Когда вольноотпущенник попрощался, Аврелий окончательно отложил доску в сторону. Партия с неизвестным убийцей, которую он представил себе, выглядела бесконечно более сложной и волнующей, чем любое движение шашек латрункули.

Глаук и Лупий. Первый, женственно изящный, преследовал свои цели лукаво и расчётливо. Другой, лютый зверюга, добыл себе свободу, убивая товарищей на арене цирка. Странная судьба неожиданно свела их, благодаря наказанию, которому подверг Глаука обиженный отец. Затем их жизни какое-то время шли параллельно и оборвались одинаково ужасно.

Пытаясь разобраться во всём этом, Аврелий вышел в свой личный перистиль и, глубоко вздохнув, остановился у засохшего самбука. Он любил этот небольшой, укрытый ото всех дворик, где мог найти уединение.

Дома богатых римлян, хотя красивые и роскошные, скорее походили на сценические подмостки, чем на укромное место, где можно побыть одному. Вся жизнь в них проходила на людях, среди клиентов[31], рабов и домочадцев, которые беспрестанно сновали туда-сюда, следя за малейшим жестом хозяина и критически оценивая его.

В таких домах невозможно принять друга или женщину, чтобы на следующее утро новость об этом не стала бы предметом обсуждения любопытных. Здесь самые скрытые политические и в ещё большей мере любовные тайны быстро переставали быть таковыми. Сплетни передавались из уст в уста, писались на стенах, становились лакомым блюдом для любителей позлословить, обсуждались в храмах, громко повторялись на званых пирах и обедах.

Но квириты обычно не слишком переживали из-за этого. На самом деле жилище для них представляло собой лишь небольшое дополнение к тому, что было их настоящим домом, — улицам, площадям, форуму. То есть всему Городу целиком.

Аврелию же, напротив, требовалось укромное место, где он мог бы уединиться, куда не доносился бы назойливый уличный шум, крики ссорящихся слуг, просьбы клиентов. Он как раз наслаждался редкой минутой спокойствия, как вдруг краем глаза приметил какое-то движение за спиной и мгновенно напрягся: годы службы в легионе и ещё больше жизнь в Риме, где меч и кинжал нередко прятались под плащом, развили его бдительность.

Он подождал, пока непрошеный гость подойдёт совсем близко, потом резко обернулся и мгновенно схватил человека обеими руками… И обомлел, когда вместо злобного оскала наёмного убийцы увидел слащавую улыбку светловолосой Туции.

— Я пришла узнать, не нужно ли тебе что-нибудь, хозяин, — залебезила она, прижимаясь к нему с явным желанием обольстить.

— Разве Парис не объяснил тебе, что сюда никто не должен входить без моего разрешения? — холодно спросил Аврелий.

— Да, но я подумала… — кокетливо улыбнулась Туция, чем ещё больше рассердила патриция.

— В следующий раз повинуйся! — коротко приказал сенатор, оттолкнув её.

— Я думала, тебе интересно узнать кое-что о Глауке, — вкрадчиво прошептала она, ожидая, что патриций велит ей продолжать. — После аукциона, когда ты по доброте своей купил нас, мы, женщины, оставались внизу, под галереей… добавила она и замолчала, сделав выразительную паузу.

— И что? — сухо спросил сенатор.

— Я видела, как Делия прошла в закуток, куда поместили переписчиков, — выпалила она одним духом, ожидая похвалы за шпионаж.

— Ты говоришь о том времени, когда она сбежала из уборной и Софронию пришлось оставить тебя, чтоб разыскать её? — патриций грозно взглянул на Туцию.

Девушка прикусила язык. Попытаться задобрить сенатора, рассказав ему об этом случае, оказалось не самой удачной идеей, но как она могла предугадать, что хозяин так рассердится вместо того, чтобы похвалить её за донос на подругу?

— Можешь идти, — велел Аврелий. — Понадобишься, позову.

Туция поклонилась, опустив глаза, и всё же от патриция не ускользнул злобный взгляд, брошенный на него. Он посмотрел ей вслед — она уходила нарочито медленно, виляя обтянутыми зелёной тканью бёдрами, словно извивающаяся змея.