Новые рабы выстроились перед покрытым дорогим полотном креслом, на котором в парадной тоге сидел Аврелий, выпрямившись и выпятив грудь.

На таком церемониале настоял Парис.

— Ты должен произвести на них впечатление своей важностью, — заявил управляющий, — это утвердит твой престиж!

Постановка, похоже, достигла своей цели, потому что пятеро новых рабов стояли, робко озираясь, в полном молчании. Возглавлял этот небольшой отряд триклинарий Теренций, прямой как шест, с угодливым выражением лица, готовый немедленно выполнить любое пожелание.

Рядом с ним стояла белокурая Туция со слащавой улыбкой на круглом лице, явно желая понравиться новому хозяину. Садовник Скапола волновался, плохо скрывая опасное желание стать как можно полезнее со своим секатором.

Во втором ряду, немного поодаль, стоял старик-переписчик Паконий, белоснежные волосы его ниспадали на плечи. За его спиной маячила Делия, с ещё более мрачным, чем обычно, лицом, смотревшая на хозяина дерзко и надменно, чтобы не сказать — с вызовом, безо всякого смирения.

Патриций с интересом взглянул на неё, и девушка закусила губу, напрягшись, словно натянутая кожа на тимпане во время праздника в честь бога Диониса.

— Это будет обычное нравоучение, ничего страшного, — успокаивал Кастор новичков. Он не сомневался, что вновь прибывшие довольно быстро разберутся, что дисциплина в этом доме оставляет желать лучшего.

Между тем со всех концов огромного домуса в зал стекались толпы слуг, желавших посплетничать о новых товарищах. Повар Ортензий недовольно взирал на дополнительные пять ртов, которые придется кормить, он опасался, что теперь не сможет таскать из кладовки продукты, необходимые для пропитания его многочисленной семьи.

Цирюльник Азель тоже огорчился новым приобретением, удивляясь, почему, игнорируя его вкусы, хозяин никогда не покупает молодых эфебов[22].

Модест, Тимон и Полидор с тревогой посматривали на нового, безупречно выглядящего триклинария, надеясь, что он не окажется слишком заносчив, а Филлида и Иберина уже искали какой-нибудь предлог, чтобы завязать ссору с новыми служанками, которые могли составить им конкуренцию.

Нефер неодобрительно усмехнулась при виде скромного наряда Делии: если к ним станут принимать таких вульгарных девиц, думала она, то домус Аврелия быстро потеряет репутацию фамилии, где работают самые нарядные рабыни в городе.

— Тихо! Хозяин будет говорить! — приказал Парис, но ему пришлось несколько раз повторить призыв, прежде чем в зале наступила тишина.

— Слушайте меня внимательно, — начал сенатор, — в моём домусе рабов не бьют из-за пустяков и всегда идут навстречу разумным просьбам. Мои рабы не страдают от непосильной работы, хорошо питаются, одеваются на зависть многим римским гражданам и получают неплохое жалованье. Когда заболевают, их лечат, а не оставляют умирать на улице. При желании они заводят семью, и если появляются дети, могут спокойно растить их в уверенности, что тех не отнимут для продажи или просто из прихоти. Взамен я жду от вас полной преданности нашей фамилии. Здесь не только мой дом, но и ваш. Этот и никакой другой. Я всё сказал, — закончил он, поднимаясь.

Стоявший в стороне управляющий довольно улыбался — ему понравилась произнесенная речь. Он прекрасно понимал, какое нешуточное дело — управлять более чем сотней человек различных национальностей, привезённых со всех концов империи, с разными привычками и не знающими порой даже самых начал греческого и латинского языков.

Эту разношёрстную толпу следовало постепенно обучить, чтобы она приспособилась к обстановке в доме и работала в полном согласии, никогда не нарушая спокойствия хозяина. Когда в семье появлялся новый слуга, следовало помочь ему сразу почувствовать себя единым целым с домусом и хозяином.

Парис вздохнул, глядя на новых рабов. Они доставят ему ещё немало хлопот, кроме разве Теренция, единственного, кто похож на воспитанного человека.

— Можете идти, — приказал Аврелий, но напрасно — никто не двинулся с места.

— Слышали? Идите, идите! — властно распорядился управляющий, и только тогда небольшая толпа стала расходиться.

— Подожди минутку, Теренций, — остановил триклинария сенатор.

— Да, хозяин, — ответил тот с безупречным латинским произношением.

— Откуда ты родом? — спросил Аврелий, ещё раньше обративший внимание на превосходный выговор триклинария: только хорошо образованный чужеземец мог так чисто говорить на латыни без всякого акцента.

— Из Афин, хозяин.

Патриций улыбнулся. Грек из Афин, колыбели всех цивилизаций! Что, интересно, скажет об этом Кастор, считавший, как настоящий александриец, что старая столица всех искусств уже не та?

— Слушайся Париса и помоги своим друзьям как можно быстрее привыкнуть к нашим правилам — думаю, ты хорошо знаешь их всех…

— Достаточно, хозяин. У Сатурния я был управляющим домом.

— Это надёжная публика? — с сомнением поинтересовался патриций.

— В той мере, в какой могут быть надёжны рабы, хозяин, — услышал он обескураживающий ответ.

— Епаук был твоим другом?

— Товарищем по службе, хозяин, таким же, как все другие…

— Тебе хорошо было у издателя? — спросил Аврелий, всё более теряясь.

— Конечно, хозяин. Он был справедливым и добрым. И всё же здесь я чувствую себя намного лучше.

— Отчего же? — удивился сенатор.

— Мне больше подходит эта обстановка, — с некоторой важностью заявил триклинарий, указывая на богатое убранство зала.

«О боги, этот раб высокомернее иного патриция из старинного рода! — подумал Аврелий. — Они с Парисом подружатся, у обоих одинаково обострённый кастовый дух».

— У кого ещё в Риме ты служил?

— У купца Марка Италика, хозяин, — ответил триклинарий, и патриций кивнул.

Давно закончились те времена, когда слуги, родившиеся в доме, росли вместе с будущим отцом семейства и на всю жизнь оставались его товарищами. Завоевательные войны наводнили рынок таким множеством пленных, что теперь богатые римляне не только не знали своих слуг по именам, но не ведали даже их количества, считая простыми рабами, которых при необходимости можно в любой момент заменить другими.

Аврелий внимательно посмотрел на триклинария, прежде чем отпустить его. Теренций носил тунику с какой-то врождённой элегантностью и, спустя всего два дня, уже держался в его большом домусе так, словно жил тут всегда.

В эту минуту он стоял в конце зала возле постамента, на котором возвышалась большая ваза, довольно красивая, но не имеющая никакой художественной ценности: неплохая копия, по правде говоря, но не настолько, чтобы обмануть знатока.

— Осторожнее, не опрокинь эту вазу, Теренций, — предупредил патриций, которому пришла в голову интересная мысль. — Я заплатил за неё безумные деньги одному антиквару…

— В самом деле, хозяин? Боюсь, тебя обманули. Это, вне всякого сомнения, подделка, — уверенно заявил раб.

Аврелий улыбнулся: выходит, воспитанный триклинарий ещё и знаток искусства. Надо будет взять его на заметку, решил он. После пятнадцати лет общения с Кастором он хорошо знал, на что способны умные греки, если как следует берутся за дело… А кстати, куда подевался александриец? Вечно его нет рядом, когда нужен.

— Пришли ко мне секретаря, — велел он Парису, который сразу же скривился.

О соперничестве между ним и Кастором знали все. После многих лет неприязни и взаимной вражды они более или менее смирились с существованием друг друга, но только ценой взаимных и неизбежных уступок.

Кастору пришлось признать за управляющим полномочия, касающиеся управления домом и ведения дел, связанных с финансами Аврелия.

Парис, со своей стороны, вынужден был отказаться от нелепой претензии командовать своенравным вольноотпущенником, который на самом деле был не столько слугой, сколько лучшим другом и доверенным лицом хозяина.

— Будь готов, Кастор, — объявил Аврелий, когда грек предстал наконец перед ним. — Хочу, чтобы ты поехал со мной в книжную лавку Сози-ев, где надо провести небольшое расследование, касающееся Марцелла Верания, опекуна Друзия Сатурния. Книги, которые человек читает, могут немало о нем рассказать.

Грек попытался ловко увильнуть от этого дела. Ведь книжная лавка находилась на виа Туско, у храма Диоскуров, на форуме. Хозяин отправится туда в паланкине, а Кастору, чтобы не отставать от носильщиков, придётся бежать, словно кабану, преследуемому сворой собак.

— Увы, со вчерашнего вечера я еле держусь на ногах, патрон. Этот старый вывих ступни не даёт мне покоя!

— Можешь сесть со мной в паланкин, если так уж необходимо, — разрешил патриций, притворившись, будто не знает, что Кастор всё утро играл во дворе в «треугольник»[23]. — Что ты узнал о прежних владельцах Глаука? — поинтересовался он, пока рабыни его одевали.

— Как я уже говорил тебе, — ответил грек, — первым был пекарь, некий Бозий, который купил его, как только тот прибыл из родной Мессении, потом он отошёл к купцу Норбанию, который по неосторожности сделал его воспитателем своих детей. Глаук жил у него в доме почти год, потом случилась какая-то неприятность, и в наказание его продали истопнику Лупию. В котельной он провёл всего месяц. Не слишком крепкого сложения, он не выдержал бы долго такой тяжёлой работы. Лу-пий, человек жестокий и грубый, но совсем не глупый, сразу понял, что только дурак станет заставлять образованного грека загружать дрова в топку, и сообразил, что на выручку от его продажи можно купить несколько крепких неграмотных скифов. И он избавился от него, уступив Сатурнию…

Когда сенатор был наконец готов, Иберина поправила на нём плащ, а Филлида протянула рукавицы. Кастор поспешил первым забраться в паланкин, и могучие нубийцы стали спускаться с Виминальского холма с двойным грузом.

— Ладно, значит, теперь мы знаем, что нужно делать. Начни немедленно искать Бозия и Иордания, — приказал Аврелий, потеснив вольноотпущенника, который, разлёгшись на шерстяных подушках, занял почти всё место.

— Уже выяснил, патрон: Норбаний умер вскоре после того, как продал Глаука.

— Отлично, Кастор! И наверняка ты также знаешь, почему твой друг оказался в котельной.

— Там дело касалось дочери хозяина.

— Готов поспорить, что не иначе. Меня удивляет, что оскорблённый отец не снял с него шкуру заживо.

— Норбаний был жутким скрягой, патрон: продав его истопнику, он нашёл способ наказать его без особого труда.

А что стало с девушкой?

— Неизвестно. Что касается Бозия, то у него есть лавка на кливиус Орбиус, за Аргилетумом.

А про Лупия мне удалось узнать только, что он управлял небольшой баней в Субуре, — объяснил Кастор и выглянул в окно, желая узнать, что происходит на улице, потому что носильщики вдруг остановились и опустили паланкин на землю.

— Обычная пробка, хозяин. Въезд в Субуру заблокировала пара опрокинувшихся телег, а соседние улицы непроходимы, потому что ремонт, который начали в прошлом году, ещё не закончен, так что мы не скоро двинемся дальше.

— В таком случае расскажи мне побольше о своём друге: дела, мошенничества, женщины… — воспользовался остановкой Аврелий, стараясь не обращать внимания на крики разъярённых пешеходов, пытавшихся пройти вперед.

— Женщин, хозяин, у него была тьма. Глаук ведь был очень хорош собой, настолько, что походил на мужеложца, хотя склонностей таких не имел. И это стало его большим преимуществом, понимаешь? Девушки не опасались его так, как если бы он был более брутальным, и слепо доверяли. Однако он очень нравился и мужчинам.

— Как ты думаешь, у него были интрижки с этими служанками Сатурния, которых я купил? Туция, мне кажется, весьма доступна.

— Эта ловит хозяев, патрон, но уж точно не слуг. Или, во всяком случае, старается связываться с людьми более высокого положения. Сейчас вот уже начала обхаживать Париса…

— Удачи ей! — засмеялся Аврелий, хорошо знавший стойкое целомудрие управляющего, которое не удалось нарушить даже знаменитой куртизанке Цинции.

— Что касается Делии, — продолжал грек, — ты обратил внимание на её волосы? Весьма необычны, не находишь?

— Да, короткие и какие-то путаные, словно их полностью сбривали, — согласился Аврелий.

— Да, так обычно поступают с рабами, которые пытались бежать. И если они повторяют попытку, их порют плетьми, а могут и клеймить железом, — напомнил Кастор.

«Вот почему при продаже на ней был ошейник», — подумал патриций, отказывавшийся надевать на своих рабов металлический обруч, на котором было выгравировано: «Я — беглый раб, отведи меня к моему хозяину!»

— О, кажется, тронулись! — воскликнул Кастор, почувствовав, что паланкин качнулся, но нубийцы сделали всего несколько шагов.

— Не знаешь ли ты какого-нибудь раба, с которым у Глаука сложились особенно хорошие отношения? — спросил сенатор.

— Паконий, пожалуй. Они с ним были постоянными переписчиками. Другие приходили по мере надобности, этим же тексты диктовал сам издатель… А к чему столько вопросов о частной жизни нашего бедного переписчика, патрон? На рынке толклись тысячи людей, и кто угодно мог войти в ту каморку и прикончить несчастного!

— Если это сделал какой-нибудь чужеземец, у нас очень мало надежды найти его. Поэтому надо исходить из предположения, что убийца знал жертву. Единственная улика, на которую мы можем рассчитывать, это след с завитушкой… Кстати, не забудь навестить того Курция, о котором мне говорил башмачник: среди его клиентов может быть кто-то нам знакомый.

— Ты забываешь, хозяин, о предмете, который мы нашли в руке убитого. Глаук часто играл в шашки и научил этой игре многих других слуг, — повел речь Кастор, надеясь избежать похода в отдалённый район города.

— Да, латрункули, — подхватил мяч на лету Аврелий. — Ходят слухи, будто чемпион Рима Юлий Каний проиграл какому-то неизвестному противнику. Навещу его на днях, это может оказаться полезным. Но сначала хочу вернуться на рынок, чтобы понять, как могло произойти убийство. И ещё надо как можно скорее провести обыск на вилле, где скончался Сатурний. Я приведу туда всех его старых слуг — уверен, они что-то знают о смерти хозяина. Думаю понаблюдать за ними, когда они снова окажутся в этом доме.

— Тебе понадобится разрешение наследника, то есть юного Друзия.

— Мне дал разрешение Марцелл Вераний. Оно стоило мне «Од» Пиндара. Впрочем, он и в огонь бросился бы ради какой-нибудь редкой книги. Так или иначе, скоро у тебя будет случай познакомиться с ним. Я пригласил его поужинать у меня вместе с юным Друзием и его малолетней невестой.

— Да, совсем забыл, патрон… Я вспомнил, где видел того Пупиллия, который состязался с тобой на аукционе. На цветочном рынке! Его хозяйка, вдова, держит небольшой питомник декоративных растений.

— А не знаешь ли, случайно, кто был её мужем?

— Некий Марк Италик, — ответил Кастор, и сенатор с удивлением посмотрел на него.

Тут нубийцы резко подняли паланкин с земли и быстро побежали вперед.