Когда Аврелий подошёл к дверям дома философа, то очень удивился, не услышав за ними оживлённого гомона, какой обычно там царил.

— Господину нездоровится, — сказал раб-привратник, — и он никого не принимает.

Но его слова тут же опроверг беспокойный голос хозяина:

— Кто там? Кто-то из моих учеников?

— Публий Аврелий Стаций, — доложил раб, проводя сенатора в таблинум, где Каний лежал на горе подушек, с тоской глядя на свою знаменитую доску для игры в латрункули.

— Ты один? — удивился сенатор.

— Как видишь! Хватило немногого, чтобы все прихлебатели разбежались: одна проигранная партия, один отказ на Палатинском холме, и вокруг тебя тут же возникает пустота… Уходи, Публий Аврелий. Не стоит тебе показываться здесь, у меня, когда я в немилости.

Патриций улыбнулся, опускаясь на стул со спинкой:

— Прекрасно, значит, мы можем наконец поговорить без этого стада дураков.

— А, хочешь повести настоящий разговор, достойный аристократа, который не желает смешиваться с толпой подхалимов! Однако рано или поздно и тебе придётся перед кем-то склониться, Аврелий.

— Разве что перед красивой женщиной! — пошутил патриций.

— Завидую тебе, благородный Стаций. Ты ни в ком не нуждаешься! А посмотри, до чего дошёл я! Притворяюсь, будто болен, не желая никого видеть, потому что моё самолюбие уязвлено. Этот проклятый Маг лишил меня сна и покоя. Это оказался раб, представляешь? Он открыто заявил об этом при всех, как только выиграл последнюю партию. Представляешь физиономию Вибенны!

— Я как-то не очень обращал внимание на физиономию Вибенны, не говоря уже о его заднице, пошутил патриций, и эта грубость в адрес двуличного ученика, похоже, понравилась Канию.

— Согласен, партию выиграл раб, — продолжал Аврелий, — но отчего же так расстраиваться? Ты же стоик и всегда утверждал, что рабы такие же люди, как и все остальные.

— Увы, сенатор, я ведь ещё и римский гражданин, привыкший побеждать, и любое поражение наносит мне глубочайшую травму.

— Да, Гераклея, Канны, Тевтобургский лес[97]. Каждый раз, когда наши легионы отступали, казалось, должен был рухнуть Олимп!

Римляне и в самом деле всё умели делать, кроме одного — терпеть поражение. Несколько столетий назад, разогнанные слонами Пирра, позднее они снова едва не поддались панике в сражении с Ганнибалом, и лишь фальшивые предсказания священнослужителей спасли их от отчаяния.

Тот же Август так переживал поражение, нанесённое ему Арминием, что даже на смертном одре сокрушался о потерянных Варом легионах.

— Никогда больше не буду играть, — мрачно заявил философ.

— Это было бы глупо. Пирр слишком рано посчитал себя победителем, а Карфаген в конце концов был разрушен. Да и легионы, которые Вар потерял при Тевтобурге, в конце концов возродились, — заметил патриций.

— Хозяин, лекарь принёс тебе укрепляющий настой, — объявил в этот момент Аристид, любимый слуга философа, пропуская вперёд тощего бородатого человека, в котором Аврелий сразу узнал Базилия Галикарнасского, самого опасного конкурента Иппаркия в Риме.

— Прими этот настой немедленно или погубишь своё здоровье! — изрекло медицинское светило, внимательно осматривая веки пациента. — Я специалист по болезням желудка и уверяю тебя, что эти спазмы сами не пройдут, если не принять меры.

«Сатурний, — вспомнил Аврелий, — тоже говорил перед смертью о спазмах в желудке».

— Жаль, что мой друг издатель не посоветовался с тобой! — с огорчением воскликнул патриций.

— Ты имеешь в виду Сатурния с улицы Аргилетум? Так он советовался, но под большим секретом, потому что всем всегда говорил, что не верит лекарям.

Аврелий так и вскочил со стула:

— И ты, выходит, что-то знаешь о его странной болезни!

— Редкой, но не странной. Думаю, что не нарушу этим врачебную тайну теперь, когда его уже нет в живых, если скажу, что, посетив его в первый раз, сразу же понял, что ему уже невозможно помочь. Мне пришлось прямо сказать ему, что от недуга, каким он страдает, нет лекарства и что это лишь вопрос времени…

«Выходит, Сатурний знал, что обречён, — подумал патриций, — и не было никакого яда, никакого умысла в его смерти. А учёный Иппаркий смог точно поставить этот сложный диагноз, даже не видя больного».

— Да, Базилий! Поражение подкосило меня, а известие о том, то Клавдий не намерен предоставить пенсии моим клиентам, совсем отняло волю к жизни, — жаловался тем временем Каний. — А Маг наверняка смеётся сейчас за моей спиной!

Сенатору уже расхотелось тратить время на сочувствие философу, и он встал, собираясь прощаться.

— Послушай, Юлий, а помнишь, когда-то ты подарил одному своему клиенту доску для игры в латрункули и шашки с тремя красными полосками? — напоследок спросил он.

— Помню, — признался Каний. — Такие шашки уже очень давно не делают.

— А у кого-нибудь они ещё есть?

— Не думаю. Их вырезал один старый мастер, который давно умер. Шашка, которую принёс Маг, кстати, была именно такой. А почему это тебя интересует?

— Где ты был вчера днём? — неожиданно спросил патриций.

— Здесь, с Аристидом, естественно, — удивившись, ответил Каний. Аврелий поднял бровь: любовник Юлия, бесспорно, подтвердит любое слово хозяина.

— A накануне февральских ид?

— Это что же такое, Стаций, допрос? — возмутился философ. — Я не обязан отвечать тебе. Если только не предъявишь ордер на это из сената.

— У меня нет никакого ордера, Каний, но если откажешься сотрудничать, я начну расследование загадочных смертей некоторых твоих слуг. Все были молоды и красивы, как твой эфеб, и ктомуже играли в латрункули, есть о чём призадуматься, тебе не кажется? Ты только что говорил, что твоё положение на Палатинском холме уже не такое прочное. Красавец Аристид очень предан тебе, но ведь он всего лишь раб, его могут арестовать и пытать. Не думаю, что его нежная кожа долго выдержит удары плетью. К тому же, если ты действительно не имеешь никакого отношения к этому делу, разве не лучше ответить мне?

— Как хочешь. Так или иначе, всё равно скоро об этом узнают все. В тот день я отправился к Нарциссу во дворец, чтобы поддержать просьбы моих клиентов. И этот наглый деревенщина заставил меня три часа ждать в приёмной.

«Министр самого императора… Алиби железное, — пришлось признать Аврелию. — Удаляем, значит, Из списка и Юлия Кания!»

— Представь, какое это унижение! Я — римский гражданин из хорошей семьи, доведён до того, что вынужден упрашивать чванливого бывшего раба, у которого на щеке ещё не остыл след от «пощёчины освобождения»[98]! И мало того, я так и не смог ничего добиться, поэтому клиенты и ученики разбежались, бросив меня. И даже не с кем сыграть в латрункули, — в полнейшем унынии закончил философ.

— Хозяин, к тебе гость, — объявил в этот момент раб-привратник.

— Как он представился? — с надеждой спросил Каний.

— Никак, господин, но велел передать тебе вот это, — сказал раб, показывая шашку с тремя красными полосками.

Арсакий с достоинством вошёл в таблинум, одетый, как всегда, в свой поношенный и много раз штопанный плащ.

— Я узнал, что ты скучаешь. Если хочешь сыграть, Маг в твоём распоряжении, — сказал старик, извлекая из складок плаща доску царя Митридата.

Глаза Юлия Кания тотчас вспыхнули, он улыбнулся и, отбросив одеяло, начал расставлять шашки.

Несколько часов спустя сенатор сидел в таблинуме напротив молодого Друзия.

— Не требуется никакого расследования, — в который раз повторял он, нетерпеливо постукивая заострённым пером. — Твой отец не был убит, он сильно болел, и, видимо, очень давно.

— Я бы знал об этом! — возразил юноша.

— Я тоже так считаю, — ответил Аврелий, сомневаясь, что сын действительно мог быть не в курсе состояния здоровья отца.

— Мне кажется, ты просто не хочешь разобраться в этом. Придётся через маленькую Отта-вию просить аудиенции у Мессалины. Вместо того, чтобы помочь, убеждаешь меня, будто Марцелл Вераний не проедает моё наследство, — рассердился молодой человек.

— По словам моего управляющего, финансовое положение твоей семьи было критическим ещё задолго до смерти отца. Вот почему он и пообещал тебя Марцеллине.

— Это ложь! Вераний отнял у меня дом, рабов и книжную лавку, позволяет себе командовать мною, словно я ребёнок! — воскликнул Друзий, сильно побледнев.

— А кто же ты ещё? — с презрением возразил Аврелий.

Молодой человек, задавшийся целью получить всё и сразу, явно обладал чрезмерными амбициями, и если три простых раба как-то помешали бы его планам, он не стал бы долго раздумывать…

В семнадцать лет не всегда понимают, что какой-то поступок может оказаться непоправимым.

— Я — взрослый человек, и этот обманщик Марцелл скоро убедится в этом! — крикнул взбешённый Друзий, и глаза его сверкнули ядовитой злобой.

— Смотри не переоцени себя, — предупредил Аврелий. — Марцеллина — не Туция, ты должен был бы уже понять это!

— Что ты хочешь этим сказать? — с волнением спросил юноша.

Откуда Стаций мог знать, что Марцеллина до сих пор отвергает все его попытки добиться близости?

— Не слишком огорчайся, может, оно для тебя и к лучшему, у тех, кому она дарит свою любовь, век недолог, — с горечью заметил Аврелий.

Друзий покраснел, явно обидевшись.

— Думай о своих словах, Публий Аврелий! Ты говоришь о будущей жене римского гражданина!

— Твой отец подписал договор о приданом полтора года назад. С тех пор трое рабов, у которых была близость с твоей невестой, погибли — им перерезали горло. И один из них направлялся к ней в тот вечер, когда был убит.

— Не понимаю, к чему ты клонишь, рассказывая весь этот бред! — помрачнел юноша, стараясь всё же выдавить из себя улыбку. — Не станешь ведь ты утверждать, будто Марцеллина убила всех этих рабов!

— Не она, но кто-то из её близкого окружения, кому очень не нравится её поведение.

— Мой шурин? — спросил огорошенный Друзий. — Я знаю, что он мошенник и подлый жулик, но никогда не подумал бы, что он способен на такое. Впрочем, невозможно угадать, что у человека на душе…

— Но я намекал не на него, а на тебя, дорогой Друзий, — спокойно уточнил патриций.

— Надеюсь, ты говоришь это не всерьёз, сенатор! Когда умер Никомед, мне не было ещё и шестнадцати лет! — решительно возразил юноша.

— А, значит, ты знаешь о нём! — улыбнулся Аврелий, притворившись, будто удивляется. — И конечно, о Глауке и Модесте тоже. Меня поражает, как такой гордый человек, как ты, всё время закрывал глаза на измены своей невесты, хотя она и всячески ограждала тебя от знакомства с ними.

— Хватит! — вскричал юноша, вставая.

— А может, вовсе и не закрывал глаза, юный Друзий? — насмешливо продолжал Аврелий. — Ты ведь мог расторгнуть брачный договор в любой момент, обвинив Марцеллину в измене. Однако потом тебе пришлось бы изображать гордость с пустым кошельком. Но достаточно продержаться до свадьбы, потом подсунуть ей какого-нибудь привлекательного слугу и подождать, когда дурёха попадётся на эту удочку. А обманутому мужу, заставшему жену на месте преступления, суд даёт право оставить себе приданое. Хотя в таком случае следовало бы потянуть со скандалом, чтобы выглядеть ничего не ведающим. Ты, конечно, слышал историю про того хитреца, который задумал провернуть подобное дело, но судьям стало известно, что он прекрасно знал, на что идёт, беря в жёны распутную женщину! Как же ты планировал ухитриться не упустить денежки и при этом сохранить в тайне неразборчивость в связях своей невесты, мой невероятно изворотливый Друзий? Может, убивая одного за другим любовников, чтобы никто не узнал о её похождениях?

— Я не хочу больше выслушивать твои оскорбления, Аврелий! — взорвался юноша. — Ты циник, извращенец, дегенерат и по себе судишь о других! — вскричал он с искажённым от гнева лицом и выбежал вон.

— Не перегнул ли ты палку? — в смущении спросил Кастор, слышавший весь разговор из соседней комнаты. — Ведь это ещё мальчик.

— А также наш главный подозреваемый. Арсакий сказал, что потерял одну шашку из своего набора как раз накануне смерти Глаука, а в Риме таких шашек очень немного. Друзий Сатурний, возможно, взял её из его комплекта.

— Но это мог сделать и Марцелл тоже!

— Мальчик этот очень непрост, намного хитрее, чем его шурин. Готов поклясться, что он знал о болезни отца, но скрывал это в надежде со временем подать в суд и завладеть семейным наследством Верания.

— Ничего себе! — удивился грек.

— Мало того, этот сукин сын, скорее всего, попытается сделать так, чтобы Марцеллина забеременела, а потом срочно женится на ней. Ведь если её приключения станут всем известны, он рискует потерять приданое.

— Твой разговор, конечно, подстегнёт его… Ты никогда не упускаешь случая поиграть чужими жизнями, верно, хозяин? И даже собственной, судя по сцене с бритвой!

— А ты откуда знаешь? — не на шутку рассердился Аврелий.

— Я стоял за шторой в кладовке, патрон. Когда ты велел Азелю принести бритву, я понял, что ты собрался совершить очередную глупость, и подумал, что должен защитить тебя.

— Хватит шпионить за мной, Кастор! — гневно вскричал патриций. — Возможно ли, что каждый раз, когда я остаюсь с женщиной наедине, ты непременно прячешься где-то поблизости? Я запрещаю тебе, понял? Запрещаю самым категорическим образом вмешиваться в мою личную жизнь!

— Жизнь римского патриция публична, патрон. Можешь прятаться от взглядов толпы и, возможно, даже от глаз божественного Цезаря, но тебе не укрыться от своих же рабов, — напомнил ему секретарь.

— Выходит, ты в курсе того, что сказала Делия? — спросил Аврелий, смирившись. — Думаешь, она говорила искренне?

— Уверен, хозяин. У меня есть свои основания утверждать это. Я просмотрел всё бельё в тот день, когда был убит Модест, и не нашёл никакого грязного или мокрого женского белья. Но убийца всё же должен был испачкаться в крови, — признался вольноотпущенник.

— Почему ты не сказал мне этого раньше, осёл! — завопил патриций, охваченный гневом.

— Это не убедило бы тебя, патрон, ты слишком упрям, — ответил грек, как человек, который после пятнадцати лет жизни бок о бок с хозяином хорошо изучил его. — Делия тут совершенно ни при чём. Друзий же, напротив, у меня вызывает некоторые сомнения.

— Иппаркий утверждает, что у Модеста незадолго до смерти был сексуальный контакт. Зная кротость бедного юноши, можно исключить, что женщина была против, отсюда ясно, что Марцеллина постаралась его сооблазнить, и кое-кому, брату или жениху, это не понравилось. Из них больше всего подозрения вызывает Друзий. А Вераний, на самом деле, проявляет немало терпения по отношению к сестре, и не похоже, чтобы ревновал её;

— Вы оба ошибаетесь! — прозвучал вдруг чей-то голос. — Юный Сатурний не имеет никакого отношения к преступлениям. Это у Верания был отличный повод убивать!

Аврелий и Кастор одновременно повернулись к отодвинутой шторе, из-за которой появилось лицо Туции, на этот раз без её обычной слащавой улыбочки.

— Ах, гадкая шпионка, подслушивала! — разозлился Кастор.

Аврелий остановил его. Девушка, конечно, не из тех, кому можно доверять, но иногда даже среди потоков злословия можно выловить крупицы истины.

Туция уселась на стул, выпрямив спину, с таким выражением на лице, что было ясно — она решила, чего бы это ей ни стоило, выложить наконец всё, что знает.

— В ту ночь, когда скончался Сатурний, Марцеллина была вместе с братом у нас на вилле, — начала служанка. — Шёл сильный дождь, и я пошла закрыть окна, как вдруг услышала какие-то подозрительные звуки, доносившиеся из комнаты Глаука. Я постучала, но никто не ответил. Я была уверена, что там кто-то есть. И в самом деле, когда я чисто случайно задержалась в коридоре…

— Вернее, специально задержалась, чтобы посмотреть, кто выйдет… — пояснил её слова секретарь.

— …отуда вышла женщина, закутанная в покрывало, — закончила рабыня.

— Это могла быть Делия, — возразил Аврелий.

— Будь так, я с радостью сообщила бы тебе об этом, хозяин, — возразила Туция. — У женщины, которую я не успела толком разглядеть при свете молний, была совсем другая походка.

— Так что ты поспешила предупредить Друзия, — завершил Кастор.

— Нет, он ничего не знает про эту историю, — бесстыдно солгала служанка, выгораживая молодого человека, оставшегося для неё последней надеждой.

— Какое отношение имеет ко всему этому Вераний? — пожелал узнать патриций.

— Позднее, — продолжала рассказывать Туция, — у Марцеллины случился нервный срыв, — все решили, что из-за смерти издателя… Я же сомневалась в этом, полагая, что это как-то связано с её отношениями с Глауком. Я видела, как брат стал успокаивать её.

— Ты подглядывала в замочную скважину! — негодуя, воскликнул Кастор. — От тебя нигде не укроешься, даже в уборной!

— Признаюсь, подсмотрела. Они крепко обнимались, и она плакала на груди у Верания, а он пытался утешить её. Но уверяю вас, его ласки были совсем не братские. Они держались так, словно давно уже были любовниками.

— Глупости! — рассердился вольноотпущенник. — Не станешь ведь ты уверять, будто Вераний влюблён в свою сестру?

— Осторожней, Туция, — предостерёг Аврелий. — Я уже не раз ловил тебя на лжи, и уверен, что это ты спрятала в комнате Делии украденное ожерелье. Если узнаю, что всё это выдумки, то ты навсегда отправишься в переулок Косто, в лупа-нарий, где будет очень трудно соблазнять молодых людей, подающих прекрасные надежды!

Рабыня не испугалась:

— Я просто поделилась, с тобой тем, что сама видела, хозяин, меня же никто не просил этого делать. Знаю, что во многом виновата, и, надеюсь, этим рассказом я загладила мою вину.

— Это наверняка клевета уязвлённой женщины, хозяин! — воскликнул Кастор, когда рабыня вышла. — Туция всё это выдумала, чтобы отвлечь Друзия от красавицы невесты и вернуть его в свою постель. В этом доме ей удалось подняться только до секретаря, — и, поскольку речь идёт о твоём покорном слуге, это не так уж плохо! — но она все ещё надеется вернуться в старое гнёздышко, где будет располагать большими возможностями.

— Сомневаюсь, что она врёт. Она ведь знает, что это не сойдёт ей с рук.

— Обвинение слишком серьёзное, патрон, и нисколько меня не убеждает!

Аврелий не ответил. Он думал об Афродизии, о зверствах Лупия, о том, как юноши из хороших семейств ежедневно насилуют своих служанок, которые говорят с ними на родном латинском языке и в венах которых нередко течёт кровь их же собственных хозяев.

— Кровосмешение — весьма тяжкое преступление! — продолжал настаивать александриец. — Тем не менее весьма распространённое. Калигула спал со всеми тремя своими сёстрами и со своей матерью Агриппиной, желая подражать Зевсу Олимпийскому.

— Да, и когда бедная Друзилла умерла, этот безумец, уверенный, будто ему суждено бессмертие, почувствовал себя очень плохо, поняв однажды, что не может воскресить её! Хозяин, ты ведь не можешь приравнивать всех к ненормальному, который назначил сенатором своего коня!

— А ты думаешь, тип, который способен хладнокровно перерезать горло трём мужчинам, совершенно нормальный? — возразил патриций.

И, подумав, добавил:

— Так или иначе, Калигула не единственный дурной пример: тот же Домиций Энобар, первый муж Агриппины, так же поступал со своей сестрой Лепидой, не говоря уже о том, что во времена Ливии подобный скандал разразился даже среди девственниц-весталок.

— Почему же в таком случае Туция не пошла на шантаж, чтобы помешать Марцеллу продать её? — спросил вольноотпущенник.

— Возможно, она пробовала это сделать, и он только рассмеялся ей в лицо: слова рабыни против слов римского гражданина — пустой звук. А представь себе, вдруг Туция права. Вспомни о равнодушии Верания к женщинам, о его замечаниях по поводу красоты сестры, о некоторых чересчур заботливых жестах по отношению к ней, о том, как часто он обращает на неё самодовольные, властные взгляды.

— Взгляды: — тоже мне, нашёл доказательство! — рассердился вольноотпущенник. — Тебе следовало бы поискать что-нибудь посущественнее, хозяин!

— Памфлет! — воскликнул Аврелий, хлопая себя по лбу. — Сочинение о браке Птоломея и Арсином, которого, как уверяет Марцелл, у него нет. Это история кровосмешения. Эти двое были братом и сестрой! В Египте союз единокровных людей был в порядке вещей, но Сотадтак не считал и осудил брак именно в этой своей книге! И Софокл, один из любимых авторов Верания, тоже пишет о кровосмешении!

— Всё равно не верю, хозяин. Марцеллина была бы против. Я не к тому, что она — образец добродетели, просто девушка с нормальными запросами, которая ценит молодых, красивых мужчин…

— Психика у неё ещё не такая зрелая, как тело, и брат — это её единственная настоящая опора. Речь ведь идёт об одинокой девушке, выросшей вдали от матери, без кормилицы, даже без преданных рабынь, с которыми можно поделиться проблемами.

Припоминаю сейчас, что Арсакий рассказывал, как все слуги были проданы именно тогда, когда сестра Верания переехала в Рим, — начал что-то подозревать Кастор.

— Возможно, это произошло как раз тогда, когда братское чувство Верания превратилось совсем в иное. Вот он и освобождается от всех слуг, оставляя при себе только старого раба, для которого существуют на свете одни лишь латрункули и которому нет никакого дела до чужих секретов.

— Вераний на самом деле мог легко обнаружить место свиданий Марцеллины. Он покупает обувь Сеттимия, всегда носит тёмный плащ, на котором пятна крови могут спокойно сойти за капли дождя, — допустил вольноотпущенник.

— Когда был убит Глаук, как раз была гроза, как и в тот день, когда умер Модест, — припомнил Аврелий. — И у нашего библиофила нет никакого алиби ни в одном из убийств.

— У Друзия Сатурния тоже нет, если уж на то пошло, — возразил секретарь.

— Так кто же из них двоих? — спросил Аврелий. — Сначала я поставил на юношу, но после того, что рассказала Туция, передумал.

— Давай посмотрим, как могли развиваться события: Марцелл годами живёт, деля своё внимание между драгоценными кодексами и сестрой, к которой он болезненно привязан. Потом девочка вырастает, и только боги Эреба знают, что происходит за стенами этого дома. Думаешь, он изнасиловал её? — спросил Кастор, мирясь с новой версией.

— Не думаю. Марцеллина была ещё ребёнком, и любовного шантажа оказалось, наверное, вполне достаточно, чтобы она уступила желаниям брата.

— Несколько лет спустя Вераний вынужден был в силу социальных условностей обручить Марцеллину, и он специально выбирает очень юного мальчика, чтобы как можно дольше тянуть со свадьбой. В какой-то момент, однако, она обнаруживает, что на свете существуют и другие мужчины — молодые, красивые, покладистые, к тому же не имеющие над ней никакой власти, не то что вездесущий брат, — рассудил грек.

— В самом деле, рабы эти относятся к ней с уважением, тогда как Вераний, хоть и любит её, уважения не проявляет, потому что ценит в людях только интеллект. А Марцеллине явно не хватает внимания, это простая девушка, которой хочется только одного — развлечений… — продолжал сенатор.

— И она развлекается по-своему, совращая одного за другим привлекательных юношей из тех домов, где удаётся побывать. Марцеллина хороша собой, доступна и вдобавок свободна — римская гражданка! Всё это вместе вызывает огромную гордость у рабов, на которых она обращает внимание, — согласился вольноотпущенник.

— Глаук, ловкий хитрец, рассчитывал, что она выкупит его. Никомед, напротив, по уши влюбился. Ну а Модест отправился на встречу с ней, ожидая, что сама Афродита откроет ему двери Олимпа! — вспомнил Аврелий. — А Марцелл Вераний, обучивший сестру запретным играм, становится жутко ревнивым, вплоть до того, что убивает каждого, кто приближается к ней…

— Нет, хозяин, не сходится, — покачал головой Кастор. — Допустим, девушка умолчала про свою кровосмесительную связь… но она же не станет просто смотреть, как её брат одного за другим убивает её воздыхателей! К тому же, патрон, ты сам отметил, как мало Вераний печётся о репутации Марцеллины. Обычно девушки на выданье не могут ходить в бани без сопровождения, они проводят целые дни в обществе жениха, а не какого-нибудь сенатора, известного своей дурной репутацией…

— Минутку! Помнишь, мы предположили, что Вераний использует сестру как зеркало для ловли жаворонка, чтобы находить себе любовников. А что, если он настолько развращён, что намеренно толкает сестру в объятия других мужчин только для того, чтобы смотреть потом, как она совокупляется с ними? В тот день, когда я был в его доме, он ведь притворился, будто не заметил, что я вот-вот поцелую её…

— Тогда зачем убивать? — растерялся грек.

— Может быть, для Верания Марцеллина слишком важна, чтобы рисковать её потерей, а с любовниками сестры можно расправиться и потом, когда она использует их. Извращённая форма наказания, которая бьёт по мужчинам, но и по ней ведь тоже, потому что она оказывается повязана круговой порукой, из сетей которой не в силах вырваться.

— Марцеллина, выходит, должна быть соучастницей?

— Я предпочитаю думать, что она не совсем понимает, что происходит, — понадеялся сенатор.

— Всё это очень странно, но правдоподобно, — согласился Кастор, почти убеждённый. — Маниакальное желание Верания убивать, похоже, со временем усиливается. Никомед убит после длительного романа с девушкой, Глаук успел повидаться с ней лишь несколько раз, а для Модеста и единственная встреча оказалась фатальной.

— О боги! Единственная встреча! А ведь Друзий наверняка отправился к ней сейчас, намереваясь во что бы то ни стало овладеть ею. Надо срочно задержать его, иначе будет поздно! — вскричал Аврелий и бросился на улицу.

Дверь дома на викус Фламиния была закрыта. Стучали долго, но напрасно. Возможно, Арсакий был ещё занят игрой в латрункули с Юлием Кани-ем или же, будучи глухим, не слышал стука.

Тогда где же они? Конечно, нашли какое-нибудь убежище вдали от неусыпных глаз Верания, но в этом квартале не было никаких тайных мест, где они могли бы укрыться.

— Портики Веспасиана! — воскликнул Аврелий, вспомнив вдруг, что стены внутри них испещрены граффити влюблённых, желавших увековечить свои встречи.

Спустя некоторое время Аврелий и Кастор уже обходили все ближайшие портики, осматривая самые укромные уголки, порой нарушая уединение молодых людей, но Друзия и Марцеллины не было и следа.

— Осторожно, патрон, — вдруг негромко предупредил Кастор, затаскивая патриция в укрытие и указывая на большую карту империи, перед которой спиной к ним стояла внушительная фигура в чёрном плаще с торчащими из него костяными палочками, на которые обычно наворачивают папирус.

— Это он, никакого сомнения! — сказал Кастор. — Кто ещё может нести под мышкой так много свитков. К счастью, мы пришли вовремя, ясно, что он ещё ничего не знает. Задержим его сразу, прежде чем успеет напасть на молодых. Если он и правда сумасшедший, то на этот раз непременно схватит Друзия за горло, даже не задумываясь.

Аврелий и его секретарь стали осторожно приближаться к маньяку сзади, готовые схватить его. Но этого не понадобилось, потому что коллекционер, неожиданно обернувшись, узнал их и сразу же двинулся навстречу, склонившись под тяжестью свитков.

— Привет, Марцелл Вераний, — остановился перед ним Аврелий, преграждая дорогу.

— А, сенатор! Как хорошо, что встретил тебя. Помоги, пожалуйста, донести эту тяжесть! — попросил библиофил, протягивая патрицию самый тяжёлый пергамент.

Беря его в руки, Аврелий почувствовал, что они леденеют.

— А ну-ка, сделай это ещё раз! — глухим голосом приказал он, возвращая свиток коллекционеру!

Марцелл, удивившись, снова протянул ему свиток, в недоумении глядя на него.

— Боги небесные, я никогда не замечал, что ты левша! — вскричал патриций, чувствуя, каку него подкашиваются ноги.

— Какие же мы идиоты! Значит, это был Друзий! — воскликнул Кастор, вытаращив глаза. — И Марцеллина сейчас с ним!

— Моя сестра! — ужаснулся Вераний и, уронив свитки, бросился к дому.

— Друзий, открой, мы знаем, что ты здесь! — в один голос закричали все трое, тщетно пытаясь взломать дверь.

— В обход, быстро! — скомандовал Аврелий, бросившись во двор.

Бритва… обувь Сеттимия… шашки Арсакия… урок греческого языка… гроза… курчавые волосы… Всё же было так очевидно! Как он мог быть таким глупым?

В один миг Аврелий оказался у стены, окружавшей дом, и, встав на плечи Кастора, одним махом преодолел её, а Марцелл в то же время пытался повторить его манёвр, толкая в спину несчастного левантийца.

Аврелий спрыгнул во двор и осмотрелся. Дом, темневший в поздних зимних сумерках, выглядел пустым.

«То самое вечернее время, — с волнением подумал он, когда действовал убийца. Он всегда имел при себе оружие, мог взять шашки от латрункули и должен был знать о слепоте Пакония, чтобы осмелиться нанести удар в его присутствии».

Патриций прошёл дальше во двор, куда выходили давно пустующие комнаты слуг, и осмотрел их все одну за другой.

В мрачных конурах валялись остовы старых сломанных кроватей, покрытые плесенью рваные тюфяки с торчащей из них соломой.

И тут он почти случайно заметил среди свёрнутых одеял на старом соломенном матрасе какое-то светлое пятно и, присмотревшись, понял, что это чья-то нога.

«Опоздали», — решил Аврелий, чувствуя, как мурашки пробегают по коже, но решительно стянул одеяло, обнажив бесчувственное тело.

Но еще мгновением раньше тончайший слух патриция уловил шорох одежды и лёгкое дуновение дыхания — тихое, едва заметное, но все равно достаточное для того, чтобы он успел вовремя среагировать и отпрянуть.

Бритва рассекла воздух возле самого его горла, задев мочку. В тот же момент Вераний, появившись в дверях, вскричал, бросаясь вперед:

— Не делай этого, Марцеллина!

Она, однако, в ярости от того, что не смогла ударить Аврелия, бросилась к юноше, лежавшему без чувств.

Стремясь остановить сестру, Вераний кинулся к ней, и лезвие, движимое сокрушительной силой безумия, со всего размаху вонзилось в него.

— Марцелл! — в ужасе закричала женщина и, вытаращив глаза и отшвырнув бритву, смотрела, как из глубокой раны в груди брата хлещет кровь, заливая всё тело.

— Это я виноват! — произнёс он, подняв окровавленные руки и желая заключить её в объятия. — Я слишком любил тебя, больше, чем дозволено: с того вечера на исходе дня, когда ты, ещё подросток, бросилась в мои объятия, испугавшись грозы, и я забыл, что ты моя сестра… Но теперь всё будет иначе… Когда меня не будет, ты сможешь избавиться от этого наваждения…

— Я хотела убить тебя за то, что ты сделал со мной! — выкрикнула она. — Я ненавидела тебя и всё равно не могла не любить! Ты был для меня всем — отцом, братом, супругом! И тогда вместо тебя я убивала их!

— Я закрывал глаза, прячась от правды, Марцеллина. Уже на невольничьем рынке, глядя на тело переписчика, я стал сомневаться… Я заметил, как ты внезапно пропала, возбуждённая, а потом вскоре появилась с затуманенным, отсутствующим взглядом. Я вспомнил, в каком состоянии ты была в тот вечер на вилле Сатурния после того, как расправилась с Глауком. Я старался гнать дурные мысли, но в то же время пытался запутать сенатора, чтобы он не заподозрил тебя, и, затерявшись среди его клиентов, передал ему записку, в которой обвинял Теренция. Но этого оказалось недостаточно, чтобы он прекратил расследование. И только после убийства флейтиста я убедился в твоей виновности. Я знал, что юноша потерял много крови, и в тот вечер, когда он погиб, я нашёл твой выстиранный плащ, вывешенный на просушку. Только тогда я понял, во что превратил тебя, и ужаснулся… А ведь когда-то тешил себя иллюзией, будто ты счастлива, что нам двоим больше никто не нужен… Теперь мне хотелось защитить тебя ещё больше, чем прежде. Я освободился бы под каким-нибудь предлогом от договора с Друзием, увёз бы далеко и начал лечить без твоего-ведома. И мы оставались бы вместе, как в старые добрые времена, когда я носил тебя на плечах… Но сначала мне нужно было спасти тебя от обвинения в убийстве. Когда ты рассказала, что встретила в термах сенатора, я заподозрил, что он уже напал на твой след. И решил тогда, что если совершу точно такое же убийство, а ты будешь в это время среди людей, которые подтвердят твоё алиби, тогда больше никто не заподозрит тебя. И я послал приглашение Тимону на свидание как раз в тот день, когда ты отправилась в дом Аврелия. Я видел, как ты посматривала на этого раба, и понимал, что он может стать следующим. Когда же вместо него я увидел сенатора, то понял, что это ловушка, но мне всё равно надо было действовать, и я решил убить великана-телохранителя, чтобы это послужило убедительным доказательством твоей невиновности. Я ударил его сзади, но у меня не хватило смелости перерезать ему горло. Я совершенно не способен на такое, ты же знаешь. Поэтому я только порезал его капюшон, чтобы оставить какой-то след о себе.

— Не умирай, Марцелл, что я буду делать без тебя? — заплакала девушка.

— Сенатор… — с трудом произнёс её брат. Теперь кровь текла из раны слабее. — Возьми ключ от ларца. Там документ, скреплённый моей печатью. Это признание, в котором я заявляю, что убил всех этих людей. Марцеллина не должна расплачиваться за мои ошибки. Отвезёшь сестру в деревню к нашей матери, у которой я отнял её много лет назад, чтобы она была только моей. Когда меня не станет, она превратится в нормальную женщину. Обещай, что сделаешь это, прошу тебя…

Патриций колебался. Он поклялся наказать убийцу, совершившего эти чудовищные преступления. Но кто же это в действительности?

— Аврелий… — еле слышно прохрипел Марцелл и умолк.

Патриций отвернулся, чтобы не мешать последнему объятию брата и сестры.

Ещё мгновение, и Вераний испустил дух, уставившись невидящими глазами на распростёртую на его бездыханном теле Марцеллину.

— Друзий мёртв? — деловито поинтересовался подоспевший Кастор.

— Нет. Он без сознания. Марцеллина оглушила его и собиралась перерезать горло, но тут как раз появился я. И в ту же минуту она ударила бритвой Верания. Но ведь в каком-то смысле убийцей действительно был он. Кровосмесительный акт в таком раннем возрасте, когда она была ещё ребёнком, оставил в её душе неизгладимый след. Её привлекали мужчины, походившие на брата, однако не нынешнего, а прежнего. Помнишь, мы пытались представить, каким был Вераний десять лет назад? Стройный, светловолосый, кудрявый, с мягкими, спокойными манерами. Таких мужчин, похожих на него, она и завлекала к себе в постель. Убийства совершались в сумерках, во время грозы, как и тогда, когда она впервые испытала насилие. Именно гроза становилась спусковым крючком её безумия, когда, убивая своих любовников, девушка мстила единственному человеку, которого слишком любила, чтобы убить.

— Точно так же, позанимавшись сейчас любовью с Друзием, она собиралась расправиться и с ним, — заметил глубоко взволнованный Кастор. — Выходит, ты ужасно рисковал тогда у неё дома. Если бы не вернулся Вераний… А сейчас, когда спешил сюда, ты уже знал, что это она убийца? Как ты догадался?

— Когда понял, что Вераний левша, я подумал о бритве. Марцеллина всегда была хорошо выбрита, но делала это не в термах. Гораздо проще брить себе ноги, чем бороду, и девушка делала это сама, дома, как сама и окрашивала волосы. И потом я вспомнил, что в тот день, когда на невольничьем рынке проходил аукцион, Арсакию пришлось чинить её плащ. У них в доме имелось всего три плаща. Поэтому, чтобы отправиться на рынок, ей пришлось взять плащ слуги, в котором он прятал латрункули. Даже аукционист отметил, какой тот был ветхий и грязный. Глаук сидел в цепях, и Марцеллине хватило мгновения, чтобы зарезать его. Он сам, кстати, сказал ей, что Паконий слеп. А шашка, должно быть, выпала из плаща Арсакия.

— Но почему надо было убивать его именно тогда и среди стольких людей?

— Глаук должен был умереть. Марцеллина хотела убить его ещё на вилле Сатурния, но тогда помешала Туция, у неё случился нервный срыв, и брат пытался успокоить её.

— Не понимаю, — нахмурился вольноотпущенник.

— Начала она с Никомеда. До этого момента брат и сестра жили спокойно, полагая, что их запретная любовь никому не причиняет вреда, а значит, незачем и волноваться. Марцелл даже пытался найти ей оправдание, выискивая в исторической и художественной литературе прецеденты таких союзов. Возможно, она подружилась с рабом именно потому, что он был мужеложцем, или потому, что стала искать других отношений, которые заменили бы невыносимую более связь с братом. Друзий со своим бесстрастным эгоизмом не мог, конечно, заполнить такую огромную эмоциональную брешь. Некоторое время всё шло хорошо, пока однажды вечером, в грозу, мозг больной женщины не охватило безумие. Она убила Никомеда сразу, как только они разомкнули объятия и, если бы не помешала Туция, то же самое сделала бы и с Глауком. Марцеллина не могла смириться с тем, что он жив. Но Глаука продавали, и, оказавшись где-то в чужом доме, он стал бы для неё недоступен. Здесь, на невольничьем рынке, была последняя возможность убить его.

— Выходит, она и Модеста подцепила случайно, только для того, чтобы убить? — содрогнулся вольноотпущенник.

— Не думаю, — возразил Аврелий. — Она вполне способна испытывать нормальные человеческие чувства, и мужчины привлекали её, но когда оказывалась в ситуации, вызывавшей в памяти драматический опыт, сам акт любви в её сознании соединялся со смертью. Марцеллина чувствовала мучительную потребность убивать мужчин, с которыми у неё была близость. Думаю, это было настолько сильнее неё, что она не могла себя контролировать. И при этом никогда не придумывала никаких уловок, чтобы избежать разоблачения, пустить по ложному следу, кроме разве того случая, когда забрала свои волосы из мешочка Никомеда. Именно это и сбило меня с толку. Я искал человека ловкого и осмотрительного, умевшего прятать следы своих преступлений. Но в этом смысле она была сама простота и наивность.

— И что же мы будем делать теперь? — спросил вольноотпущенник. — Она же не отвечала за свои действия…

— Я поклялся, что накажу убийцу Модеста.

— Verba volant[99], хозяин. А признание настоящего виновника лежит в ларце Верания, — заметил Кастор.

— Бешеная собака нисколько не виновата в том, что смертельно кусает, и её всё равно убивают, — возразил патриций. — Марцелл Вераний говорил, что его сестра может исцелиться, но можно ли верить этому?

— Не знаю, — мрачно ответил слуга.

И тут вдруг Марцеллина запела — затянула печальную и монотонную колыбельную, возможно, ту самую, какую в детстве, укладывая её спать, напевал Вераний.

Убийца нисколько не выглядела виноватой и словно не понимала, что эти двое мужчин решают сейчас её судьбу.

Теперь, когда был мёртв брат, ставший причиной её безумия, в глазах, смотревших на труп, что лежал у её ног, угас последний луч разума.

Патриций и его слуга переглянулись. Им всё стало понятно.

— Отвезёшь девушку к матери, поручаю это тебе, — с невозмутимым видом произнёс Аврелий.

И в это самое мгновение, приходя в себя, что-то пробормотал Друзий.

— Что случилось? — спросил он, открыв затуманенные глаза.

— Ты утратил приданое и обрёл жизнь, — с презрением произнёс Аврелий и отвернулся от него.