Дня два спустя Аврелий пребывал в подавленном состоянии духа: столь желанный допрос Скаполы не дал никаких результатов. Садовник клялся, что ничего не знает о Лупии и отправился в баню Сарпедония только потому, что дешёвые термы, где он обычно бывал, закрылись на ремонт.

В тот вечер, когда его арестовали, он вышел из питомника Фульвии и задержался в таверне, где выпил, пожалуй, немного лишнего.

И потому, когда он увидел красивый, ещё не постриженный лавровый куст в общественном парке, ему захотелось подарить горожанам лучший образец искусства топиария.

Он только-только принялся за работу, усердно превращая бесформенный куст в стоящего на задних лапах льва, как вдруг какой-то страж остановил его без всякого почтения к его творческим порывам. Задетый за живое, Скапола переусердствовал с возражениями и попал в тюрьму.

Аврелий готов был поверить ему, особенно принимая во внимание его хромую ногу: вряд ли он мог так тихо войти в каморку, где содержались переписчики, чтобы Паконий ничего не услышал…

— Где ты прячешь сапоги со знаком на подошве, который мы ищем? Я уверен, что следы в огороде оставил ты. И в самом деле, они были разной глубины, как бывает, когда человек прихрамывает, — строго отчитал его патриций.

Садовник упрямо стоял на своём:

— У меня только одна пара сапог, кроме той, что ты купил мне. Спроси у других рабов!

Всё больше расстраиваясь, Аврелий был вынужден отступить: если Скапола говорит правду, придётся начинать поиски сначала. И взяться следует за Теренция, поскольку теперь он главный подозреваемый.

Снова допрашивать триклинария не имело никакого смысла. Этот человек был не из тех, на кого можно повлиять или легко запугать. Однако зная теперь его слабое место — ревность, — может быть, и удалось бы пробить брешь в его полнейшем равнодушии, найти какую-то трещинку и просочиться в неё, чтобы заставить его открыть свои секреты…

Бродя в размышлениях по коридорам домуса, Аврелий заметил полоску света под дверью старого Пакония, который не покладая рук писал под диктовку.

Человека, читавшего текст, не было видно, но, прислушавшись у двери, Аврелий понял, что это вовсе не Федр, потому что звонкий голос, читавший эротические стихи Проперция, был, бесспорно, женским.

Сенатор с любопытством заглянул в комнату и, к своему огромному удивлению, обнаружил там Делию, совершенно не похожую на себя — мягкую и спокойную.

— Quod si pretendens animo vestita cubaris… Если, упрямая, не снимешь одежду… — читала рабыня, полностью войдя в роль.

— …Scissa veste, meas experiere manus — сорву её и овладею тобой, — завершил строфу Аврелий, появляясь в комнате.

Девушка резко обернулась и, увидев его, покраснела до корней волос. Она тут же с недовольным видом поднялась, коротко поклонилась и быстро исчезла в атриуме.

«Значит, это правда, — подумал патриций. — Делия и Паконий друзья, возможно даже сообщники! И тогда в каморке старик вполне мог отдать ей нож…»

— Прости меня, хозяин, что попросил твою рабыню помочь, но Федр очень занят организацией публичных чтений и сейчас не может уделить мне время.

— Неважно, продолжай работать. Нет никакой спешки, — ответил Аврелий, кладя перед ним свиток, оставленный Делией.

Рука переписчика слегка задрожала, опуская перо в чернильницу, потом неуверенно замерла над страницей.

— Продолжай! — приказал Аврелий и растерялся, не понимая, отчего переписчик медлит.

Паконий поднял на него глаза, глядя, как всегда, куда-то чуть в сторону.

Охваченный сомнением, патриций посмотрел на исписанную переписчиком страницу: красивейшая каллиграфия, почти идеальная, но страница почему-то крепилась к столу какими-то шпильками… И зачем такому умелому переписчику чтец?

Аврелий нахмурился. То, что он заподозрил, было невероятно, но это можно легко проверить. Он тут же сочинил пару каких-то строк и продиктовал их переписчику, положив в то же время перед ним верный текст.

Старик уже хотел было доверчиво написать на папирусе продиктованный текст, но патриций осторожно отобрал у него перо.

— Подожди, — шепнул он и провёл рукой у него перед глазами. Веки Пакония чуть заметно дрогнули. И тогда Аврелий ласково тронул его седую голову.

— Ты слеп, Паконий, не так ли?

На ресницах переписчика показались слёзы.

— Не совсем, хозяин. Различаю свет и тень.

— И поэтому не видел убийцу.

— Мне приходилось скрывать мою слепоту, господин. Кому нужен слепой переписчик? Кто его купит? Тогда пришлось бы просить милостыню на улице. А я ведь всё ещё умею прекрасно писать, я делаю эту работу уже много лет, и мне не нужно видеть, чтобы ровно, не сбиваясь, писать строку за строкой! А в остальном я вполне обхожусь, хорошо хожу и даже почти не спотыкаюсь.

— А почему ты скрывал это от меня? Я показал бы тебя врачу.

— Боялся, что выставишь меня на продажу, — признался переписчик. — Когда ты спрашивал меня о смерти Глаука, я чуть не умер от стыда, я же понимал, что ты не веришь, будто я ничего не видел.

— Даже тени не видел? — спросил Аврелий.

— Нет, хозяин. Слышал только лёгкий шорох. Значит, убийца бил сзади, правой рукой, рассудил Аврелий, а не спереди, иначе Паконий уловил бы тёмную тень на фоне света, проникавшего в каморку.

— Делия знала о твоей беде, верно?

— Да, и Глаук тоже. Но не наказывай её, хозяин, она молчала, чтобы защитить меня. Теперь, однако, ты не захочешь больше, чтобы я продолжал писать.

— А ты в силах? Если нет, не беспокойся: можешь всё равно оставаться в моём доме и пользоваться уважением, какого заслуживаешь.

— Эта работа — вся моя жизнь, господин!

— Тогда продолжай. То, что ты сейчас создаёшь, будет самым лучшим изданием великого Проперция, какое только видел Рим! — воскликнул Аврелий, дружески похлопав его по плечу. — Я позабочусь о том, чтобы Делия продолжала диктовать тебе, — пообещал он, с восхищением подумав: даже ради того, чтобы снять с себя подозрение в убийстве, она не выдала секрет своего старого друга.

Но где она теперь, эта рабыня, убежавшая так, словно её преследовал по пятам сам Цербер?

Аврелий нашёл её в прачечной. Она стояла на верху приставной лестницы и доставала из ивовых корзин грязные полотенца, простыни, занавеси, приподняв для удобства тунику и обернув её вокруг талии, но, увидев хозяина, быстро спустила, прикрыв ноги.

— Продолжай диктовать. Отныне это будет твоя главная обязанность, — сказал Аврелий. — Я не знал, что Паконий слеп, — тихо добавил он.

— Ты много чего ещё не знаешь, Публий Аврелий Стаций, — сухо ответила Делия, спускаясь по лестнице.

Сенатор вздрогнул. Он пришёл к ней с намерением похвалить за помощь переписчику, чувствуя себя виноватым в том, что приписывал ей грязные дела, когда она всего лишь пыталась защитить друга. И в какой-то момент готов был даже извиниться и предложить ей что-то вроде перемирия во взаимной вражде. Но эта дерзкая рабыня ещё и читает ему мораль!

— Вот как! И чего же я не знаю? — спросил он с немалым раздражением.

— Себя самого, прежде всего.

От возмущения Аврелий стиснул зубы и, глядя на корзины с грязным бельём, подумал, не могла ли эта девушка спрятать в них окровавленную тунику Модеста.

— Ты когда-нибудь задавался вопросом, отчего с таким рвением ищешь убийцу своего слуги? О, понимаю, ты любил его, не сомневаюсь, но не в этом дело… Дело в том, что убийца сильно задел твою гордость, убив твоего раба. Ты точно так же возмутился бы, если бы подожгли твой дом или украли бы какую-нибудь статуэтку из твоей знаменитой коллекции. Ты не терпишь, когда кто-то бросает тебе вызов, что-то отнимает у тебя, покушаясь на сами устои домуса твоих предков. Не смерть этого бедняги не может стерпеть великий и могучий сенатор Стаций, а оскорбление, которое бросила ему в лицо служанка.

— Это не так! — вскипел от возмущения Аврелий. — Жизнь, на мой взгляд, не имеет цены. Модест был человеком!

— Принадлежавшим тебе! — безжалостно уточнила Делия.

— Я с уважением отношусь к своим рабам, — возразил патриций и сухо добавил: — И так же отнёсся к тебе, если помнишь.

— О, большое спасибо, благородный сенатор! — с иронией парировала Делия. — Но не обо мне ты позаботился. Что нужно мне лично, тебя нисколько не интересует. Ты самого себя хочешь проверить! Хочешь испытать свою эпикурейскую стойкость, показать, будто умеешь владеть собой и оставаться совершенно спокойным в любых обстоятельствах. И хотя притворяешься, будто обладаешь этой редкой добродетелью, мне всё-таки не кажется, что тебе удаётся успешно применять её на практике!

Аврелий и в самом деле почувствовал, как кровь ударила ему в голову, и он вышел из себя:

— Как смеешь ты давать мне уроки философии? Ты, вздорная служанка, от которой все стараются держаться подальше? — в гневе крикнул он ей.

Делия ответила ему в тон:

— Служанка? Да я свободнее тебя, хоть и ношу ошейник! Мне наплевать на твоё римское высокомерие, с каким ты привык покупать, подкупать и навязывать свою волю, на болтовню о власти и деньгах. Ты удивишься, узнав, что существуют вещи, которые не продаются: я, например!

— А кому ты нужна, кто захочет купить тебя? — ответил Аврелий, ещё больше распаляясь.

— Что я тебе говорила? Ты раб своего гнева, неспособный контролировать свои поступки! — с презрением посмеялась она над ним.

Патриций мрачно посмотрел на Делию, не зная, как быть — поцеловать её или немедленно задушить.

Выбор он сделал быстро.

— Ты права. Более того, думаю, что совершенно перестану бороться со своими плотскими инстинктами! — воскликнул он, привлекая её к себе.

Делия неожиданно уступила, как будто силы, с какими она держалась до сих пор, истощились.

— Иус оскули[86] предусмотрен законом! — с иронией произнёс сенатор. — Согласно этой древней традиции отец семейства имеет право целовать всех женщин своей фамилии в губы, чтобы проверить, нарушали ли они запрет пить вино! — добавил он и поцеловал её.

Когда же наконец он отпустил Делию, то заметил мелькнувшую на её лице плохо скрытую радость.

Сенатор повернулся и направился к выходу со словами:

— Не забывай ставить на место книги из моей библиотеки, когда берёшь их читать!

Стоя в перистиле, Аврелий и Кастор обменялись многозначительными взглядами.

— Ты готов?. — спросил патриций секретаря, с которым договорился разыграть небольшой спектакль специально для невозмутимого Теренция.

В просторном зале триклинарий обучал молодых слуг искусству накрывать на стол, точно так же, как учил и Модеста в тот день, когда его убили.

— Не так, Полидор, спина всегда должна быть прямой, и не наклоняйся так низко, иначе уронишь блюдо. А тебе, Тимон, нужно постричься. Слишком много волос на голове, сотрапезники рискуют обнаружить их в своей тарелке.

Он говорил спокойно, с бесконечным терпением исправляя неловкости новых триклинариев. Аврелий понаблюдал за ним и только теперь отметил, как легко тот себя чувствует с юношами.

Ведь Теренций, он же Филипп, — афинянин, а в Греции отношения между молодыми людьми и зрелыми мужчинами были не только допустимы, но даже приветствовались. Может, он напрасно отмёл эту версию — преступление на гомосексуальной почве.

В городе совершалось немало кровавых убийств, размышлял Аврелий. Жертвами, однако, почти всегда оказывались женщины: чаще всего проститутки или, во всяком случае, доступные для тех, кто хотел познакомиться с ними.

На этот раз все убитые, кроме Лупия, были весьма привлекательными молодыми людьми и рабами. Но столь ли большая разница между женщиной и рабом для римлянина старого склада, воспитанного в традициях предков?

Люди этого поколения считали, что и те, и другие лишены возможности выбирать, что это низшие создания, которых нужно просто подчинять своей воле. Не случайно слово «мужество» того же корня, что и «мужеложство», и многие из знаменитых римлян, признанные образцами праведности, во главе с тираноубийцей Брутом, не делали никакого различия между полами…

И всё же, решил Аврелий, что-то не сходится в этой логике. Такие греки, как Теренций, ценили женственных безбородых юношей, и их любовь не выдерживала появления первых волос на щеках избраника.

А Никомед, Глаук и Модест давно вышли из подросткового возраста, не говоря уже о Лупии, который подошёл, можно сказать, к порогу старости, и весьма трудно представить себе, чтобы какой-нибудь утончённый афинянин потерял голову из-за этого брутального мужчины, бывшего гладиатора…

К тому же, если послушать Пупиллия, Теренция гораздо больше привлекала красота Ариониллы, нежели женоподобных мужчин, и эта страстная любовная связь свидетельствовала если не о невиновности триклинария, то по крайней мере о его хорошем вкусе.

Поэтому версию об эфебах можно пока отложить. Надо обратить внимание на вдову, решил сенатор, собираясь действовать по продуманному плану.

Он встал у двери, открытой в триклиний, и подал Кастору знак начать спектакль.

— Здесь думаешь принять её, патрон? — спросил вольноотпущенник достаточно громко, чтобы его услышали в соседней комнате.

— Нет, мне нужно более спокойное, уединённое место. Фульвия Арионилла весьма дорожит своим добрым именем, — ответил патриций, а Кастор тем временем наблюдал за реакцией Теренция.

— А теперь что будем делать? — спросил секретарь, когда они отошли: флегматичный триклинарий даже глазом не моргнул.

— Это лишь пролог, продолжим спектакль сегодня ночью вместе с Парисом. А потом устроим самое настоящее представление, но для этого нужно без ведома Теренция залучить примадонну… Приготовь паланкин, я еду к Фульвии Арионилле!

— Хорошо, — сказал Кастор, уходя в сад. Возглас хозяина настиг его, когда он подошёл к мраморному бассейну.

— Стой! Не двигайся! — крикнул Аврелий, подбегая к Кастору, замершему с поднятой ногой.

Не говоря ни слова, Аврелий указал ему на след с завитушкой, оставленный на песке его сапогом.

— Боги Аида! — воскликнул потрясённый секретарь. — Выходит, Глаука убил я!

— Дай сюда скорее свои сапоги! — приказал сенатор, оба наклонились и стали внимательно рассматривать обувь, купленную у Сеттимия с отчётливым знаком посреди подошвы.

Аврелий надел сапог и наступил на песок: на нём отпечаталась только половина буквы С — там, куда пришлась вся тяжесть тела, а где её не было, следа не осталось.

— О Гермес, выходит, знаменитая завитушка — это всего лишь часть имени Сеттимия! Спорю, что в нашем доме такую обувь носит по меньшей мере пятьдесят человек! — захохотал Кастор.

— А во всём Риме ещё тысячи клиентов, которые покупали её у Сеттимия. Таким образом, мы лишаемся самой главной улики, — безутешно простонал Аврелий.

— Не падай духом, хозяин! — приободрил его грек. — У нас ещё остаётся Теренций. Вот увидишь, план сработает!

В тот вечер в одиннадцатом часу большой домус Аврелия собирался отойти ко сну.

Хозяин заперся в своём кабинете после окончания ужина, думая почитать при свете ароматных свечей, пока из растопленного воска не выпадут два или три воткнутых в него гвоздя и не отметят таким образом наступление ночи.

Некоторые слуги, прежде чем отправиться в свои комнаты, ещё медлили в перистиле, где на стенах горели факелы.

Рабыни уже все улеглись. В их комнатах имелись только ларец для одежды и кровати с тёплыми шерстяными матрасами, и девушки, укрывшись одеялами, тихонько шептались между собой.

Теренций тоже недавно ушёл в свою комнату — соседнюю с комнатой Кастора.

Усталый после долгого рабочего дня, он погасил лампу, как вдруг услышал своё имя, негромко произнесённое за стеной. Он поднялся и приложил к стене ухо. Он не ошибся — Кастор и Парис, доверенные вольноотпущенники хозяина, обсуждали то, что имело к нему самое прямое отношение.

— Похоже, Кастор, новый триклинарий скоро покинет нас…

— Говори тише, Парис. Он спит тут за стеной.

— Не беспокойся, он уже погасил свет. А это верно, что Арионилла готова выложить кругленькую сумму, чтобы купить его?

— Хозяину не нужны деньги. Ему нравится Фульвия, и поскольку он не нашёл другого способа завладеть ею…

— Не может быть!

— Короче, этот негодяй предложил обмен: она уступает ему, а он за это отдаёт ей Теренция.

— Какой гнусный шантаж! Бедная Фульвия, конечно, не согласилась!

— Да нет, согласилась! Похоже, она готова на что угодно ради него. Сенатор назначил ей встречу через два дня на закате на своей вилле на холме Яникул.

— Интересно, что сделал бы Теренций, если бы узнал об этом?

— Думаешь, стал бы возражать? Арионилла хочет освободить его, и он оказался бы не первым рабом, который обязан свободой влюблённой в него хозяйке.

— Ну, в таком случае ему, можно сказать, повезло!

Теренций отошёл от стены и сжал кулаки: он помешает этому любой ценой!