Аврелий долго откладывал эту встречу, но пришло время, когда, так или иначе, нужно было решиться.

Афродизия сидела за столом в кладовой. Коротко постриженные Азелем волосы от ежедневного применения льняного или кардамонового масла перестали быть тусклыми, а когда отрастут, она уложит их узлом на затылке и украсит серебряной цепочкой или нефритовой заколкой.

Патриций заметил, что она то и дело приглаживает волосы, очевидно, радуясь, что они стали чистыми и мягкими.

Женщина что-то негромко напевала. На столе перед ней лежали предметы из дорогого серебряного сервиза: чаши, бокалы, храмовая утварь с инкрустацией. Влажной тряпочкой Афродизия старательно натирала чашу, покрытую тёмной патиной, время от времени придирчиво её оглядывала. Если оставалась недовольна, принималась с новой силой чистить металл, пока он не начинал блестеть ещё ярче.

— Ты большая молодчина, — произнёс Аврелий, остановившись у неё за спиной.

Служанка замерла, и сердце её бешено застучало: она уже много раз представляла эту сцену в своём воображении и теперь, даже не смея поднять на хозяина глаза, встала и низко поклонилась ему:

— Господин… — с волнением прошептала она.

Только после этого она взглянула на него и вздрогнула, увидев гордого патриция, стоявшего перед ней. Невольный инстинктивный жест выдал нахлынувшее на неё горячее чувство, но она тут же сдержалась, осознав, какая пропасть их разделяет.

— В чём дело, Афродизия? — спокойно спросил он.

— Нет-нет, ничего… — произнесла она дрожащим голосом. — Ты просто похож на одного человека, которого я знала.

— Может, какой-нибудь мой родственник?

Она покачала головой:

— Это был раб.

— Познакомь меня с ним. Двойник может пригодиться.

— Я не знаю, куда он ушёл.

— Тогда неважно, — небрежно ответил патриций. — У меня есть для тебя работа. Хочу, чтобы ты несколько дней последила за одной женщиной, так, чтобы она не заметила тебя, а ты сообщала бы моему секретарю о каждом её движении. Как думаешь, сумеешь сделать это?

Афродизия молча кивнула, и Аврелий направился кдвери.

— Хозяин! — окликнула его служанка, преодолевая страх.

— Да?

— Тот раб, о котором я говорила… Мне очень хотелось бы поблагодарить его! — выпалила она одним духом и с новой силой принялась натирать серебро.

На форуме и взрослые, и дети любовались белыми хлопьями, которые кружили в воздухе, прежде чем растаять на брусчатке.

— Снег в Риме, почти в марте! — удивлялся какой-то мужчина, вытаращив глаза.

— Чудо, ниспосланное богами! — воскликнула женщина, с восторгом глядя на небо.

— Тоже мне чудо! — проворчал прохожий. — Если эта штука не перестанет сыпаться с неба, Тибр выйдет из берегов! И вы думаете, это беспокоит наших правителей? Они живут на холмах, а не на берегу реки! — завершил он, хмуро глядя на воду, уровень которой поднимался с каждым часом.

Накинув капюшон, Аврелий пересёк форум, направился к статуе Вертумна[79] на викус Тускус и вошёл в книжную лавку книготорговцев Созиев, где не сомневался застать Марцелла Верания, который проводил там каждое утро.

В лавке в этот день было необыкновенно много народу, словно весь Рим вдруг ощутил какую-то острую необходимость срочно заняться чтением. На самом деле снегопад вынуждал многих римлян искать какое-нибудь укрытие, а поскольку базилики в этот день были закрыты, оставались только термополиумы и книжные лавки.

Вот почему многие любопытные толпились возле книжных шкафов, рассеянно рассматривая свитки, спрашивая у продавцов книги, которые заведомо невозможно достать, и намереваясь избежать покупки из-за плохо обрезанных краёв, нескольких чуть помятых страниц или крохотного, незаметного пятнышка на футляре.

Аврелий протиснулся сквозь толпу, направляясь в мастерскую, где Марцелл Вераний склонился над одним из новых александрийских кодексов.

Коллекционер внимательно изучал качество чернил, толщину пергамента, характер почерка.

— Аве, Марцелл Вераний! — приветствовал его Аврелий. — Нашёл что-то?

— Ничего интересного, к сожалению, — посетовал Марцелл. — Зимой навигации нет, и восточные папирусы не доставляют сюда по суше. Придётся дожидаться хорошей погоды, чтобы порадоваться какой-нибудь новинке.

— Я заметил, обустройство новой мастерской переписчиков почти закончено. Наверное, скоро откроется?

— Да, и я как раз хотел спросить тебя, нельзя ли устроить чтение сказок Федра там, а не у тебя дома или в каком-нибудь общественном помещении. Это послужило бы рекламой книжной лавке.

— Отчего же нет? Я думал об августовском атенее[80], но идея устроить чтение по случаю открытия новой мастерской мне кажется очень хорошей.

— И я сделаю тебе скидку на аренду зала! — воскликнул библиофил, сам удивляясь своей щедрости. — Об угощении, разумеется, придётся позаботиться тебе. Поручи всё это Теренцию. Он уже готовил нечто подобное для Сатурния.

— Он действительно превосходный триклинарий, — согласился патриций.

— Вне всякого сомнения! И очень образованный человек. Вообще-то очень жаль, что он оказался в рабстве.

Аврелий насторожился:

— А что, разве он не всегда был рабом?

— Как, ты не знал? — удивился Марцелл. — Он был свободным греком, из очень хорошей семьи. И звали его Филиппом, до суда. Это Италик, купив его, поменял ему имя в честь знаменитого драматурга[81], которого очень любил.

— А за что его осудили? — спросил Аврелий, почувствовав, как мурашки побежали по спине.

— За убийство, разумеется, — ангельским тоном объяснил Вераний.

— Кастор! — громко позвал секретаря патриций, как только вернулся домой.

— Я тут, патрон. Ищешь плеть? А может, нужен хлыст, бич или сегодня предпочитаешь кнут? — с сарказмом поинтересовался грек.

— Да хватит уже! У меня есть кое-что для тебя интересное! — попытался задобрить его Аврелий, решив помириться со своим секретарём.

— Выходит, убийцей, на которого намекало письмо, мог быть Теренций, — заключил вольноотпущенник, выслушав новость.

— Да, — согласился патриций. — В юности Теренций убил из ревности важного афинянина, который соблазнил его жену. У него не было никаких доказательств измены, но его последнее слово произвело такое сильное впечатление на судей, что они заменили смертную казнь пожизненным рабством.

— Спорю, что он перерезал афинянину горло!

— Он задушил его голыми руками. Но это дела не меняет. Теренций два дня поджидал обидчика возле дома и хладнокровно расправился с ним, заранее всё рассчитав.

Кастор задрожал:

— И подумать только, что я сплю с ним в соседней комнате… Странно, что до сих пор жив!

— Это открытие проливает свет на всё дело: наконец-то у нас есть ревнивец, остаётся только найти женщину, из-за которой возник спор.

К тому же не думаю, что нужно далеко ходить, чтоб отыскать её. Скорее всего, это вдова Арионилла, которая обманула своего дорогого Теренция с Ни-комедом. И потом, если не ошибаюсь, в то же время, когда Фульвия выходила замуж за Италика, дочь Норбания убежала с каким-то купцом… Это могла быть одна и та же женщина!

— По возрасту не подходит, патрон. Как ни очаровательна Арионилла, ей всё-таки за тридцать пять, а Норбания была гораздо моложе. Так или иначе, чтобы выяснить всё наверняка, спросим у Скаполы теперь, когда он нашёлся.

— Ты не говорил об этом! — удивился патриций. — Где он сейчас?

— В казарме у ночных стражей. Его арестовали в тот вечер, когда он и пропал, но ему только сегодня удалось передать нам весточку о себе.

— Сейчас же идём к нему! — вскочил Аврелий и вызвал нубийцев.

Носильщики быстро спустились по викус Патри-циус, но у Аргилетума их ход замедлился. У форума Августа паланкин надолго остановился, а у викус Югариус окончательно застрял в дорожной пробке из нескончаемой очереди ручных тележек.

— Ничего не поделаешь, патрон. Тут не пройти!

— Вернёмся и поищем другую дорогу, — предложил Аврелий, нервничая.

— Назад? И как ты себе это представляешь? — поинтересовался Кастор, указывая на очередь, которая скопилась позади паланкина.

— О боги, какая огромная толпа! К счастью, ещё во времена Юлия Цезаря у властей хватило ума запретить гужевому транспорту проезд по городу в дневное время, иначе в Риме вообще невозможно было бы передвигаться, — посетовал Аврелий.

— Только и остаётся, что отправиться пешком, — предложил вольноотпущенник.

Сенатор согласился, хотя и без восторга. Второпях он накинул на себя первый же попавшийся плащ, короткий, без рукавов и не позаботился сменить мягкую домашнюю обувь на уличную.

И потому, как только вышел из паланкина, сразу же ступил в поток грязной воды, стекавшей по тротуару в люк. Когда они добрались до форума Олиториум, ноги у него были совершенно мокрыми и забрызганными грязью, а колени посинели от холода и еле сгибались, словно каменные.

Кастор же, привыкший передвигаться пешком, был гораздо лучше экипирован и уверенно шагал в своих кожаных сапогах, с коварным ехидством наблюдая за страданиями Аврелия.

«Уважающий хозяина слуга, конечно, предложил бы ему обменяться обувью», — подумал Аврелий, проклиная своё самолюбие, которое не позволяло приказать вольноотпущеннику немедленно отдать ему свои сапоги.

Они бегом преодолели мост Эмилия и вышли на викус Тиберина. Отсюда до казармы стражей порядка было уже недалеко.

Скаполу арестовали, очевидно, вскоре после того, как он вышел из дома Фульвии Ариониллы, находящегося в этом отдалённом квартале, где по ночам находили прибежище бродяги и преступники.

«Задержан за тяжкий вред, нанесённый общественному имуществу» так гласило обвинение. Садовник не получил разрешения связаться с защитником и только случайно, через какого-то нищего, которого отпустили тем утром, сумел передать в домус Публия Аврелия просьбу о помощи.

— Вот она, патрон! — воскликнул Кастор, указывая на казарму седьмой когорты стражи. Это подразделение охраны общественного порядка должно было следить не только за нарушителями ночного спокойствия, но и за пожарами, наносившими городу больше ущерба, чем варвары на границе страны.

Аврелий вошёл в казарму с уверенным и высокомерным видом патриция, не привыкшего, чтобы его где-то заставляли ждать.

— В очередь! — приказал охранник, преграждая ему путь, и только тогда сенатор заметил десятки ожидающих людей вокруг.

— Я — высокопоставленный магистрат! — громогласно объявил патриций.

— А я — Клавдий Цезарь собственной персоной! — передразнил его часовой, с презрением посмотрев на его испачканную обувь.

— Господин, который меня сопровождает, действительно Публий Аврелий Стаций, римский сенатор, — попытался вмешаться Кастор.

— Да, да, становись в очередь, сенатор грязных сапог, и не переживай, что опоздаешь в курию, — отмахнулся от него страж.

— Позволь, патрон? — сказал секретарь, доставая хозяйскую сумку из-под туники.

Пока пара монет перемещалась из рук в руки, Аврелий перешёл в начало очереди.

Вскоре они с Кастором оказались перед командиром когорты Цезилианом, человеком гораздо более осмотрительным, который не стал бы спешить выталкивать прочь докучливых посетителей, не удостоверившись прежде в их личности.

В Риме и в самом деле встречалось немало правительственных шпионов, имевших обыкновение смешиваться с простым народом с целью подловить на какой-нибудь ошибке простого служащего вроде него, не говоря уже о новой моде власть имущих переодеваться нищими.

Рассказывали ведь, что даже императрица Валерия Мессалина покидала иногда Палатинский дворец и навещала самые убогие трущобы.

Рубиновый перстень с печатью Аврелиев на указательном пальце в полной мере убедил его.

— Мерзавец! Так обойтись с благородным сенатором, другом нашего императора! — отругал Цезилиан стража, который заставил ждать могущественного магистрата и даже насмехался над ним.

Бедняга, поздно обнаруживший свой промах, чуть не дрожал от страха.

«Честному служаке, — думал он, — который каждый день рискует жизнью, гася пламя, укрощая пожары, ловя жестоких преступников, стоит только наступить на ногу какой-нибудь важной шишке, как уже на следующий день он может оказаться в глуши где-нибудь на Сардинии».

— Он всего лишь выполнял свой долг, — вступился за него Аврелий.

— В таком случае на этот раз обойдёмся без взыскания, — смягчился командир, желая во всём угодить важному гостю. — При веди-ка сюда этого Скаполу, да побыстрее! — приказал он стражу, который, облегчённо вздохнув, поспешил выполнить распоряжение.

— В чём конкретно его обвиняют? — спросил патриций.

— Нанесение ущерба общественной собственности и оскорбление одного из членов подразделения: твой раб был найден совершенно пьяным, когда обрезал острым секатором кусты в парке, который окружает здание августовской навмахии[82]. Задержанный стражем Муммием, он непочтительными словами отозвался о жене, матери и сестре названного охранника порядка, присовокупив также обидные суждения о сексуальных предпочтениях самого стража, — объяснил Цезилиан.

— Нельзя ли уладить вопрос с помощью штрафа?

— Что касается ущерба, то конечно. Остальное зависит от обиженного стража, если он не будет настаивать на судебном процессе…

Аврелий кивнул, несколько, правда, напрягшись.

С тех пор, как установилась императорская власть, лишённые возможности вести бурные политические дискуссии римляне, обожающие споры, отводили душу на полях юриспруденции и обращались в суд по малейшему поводу: кто обвинял соседа по дому в том, что тот пролил воду на его цветы на подоконнике, кто годами судился из-за полоски земли шириной в пару шагов, кто обвинял коллегу в растрате, обнаружив в кассе недостачу всего лишь в десять сестерциев.

Число дел было так велико, что суды не справлялись с ними, и для судебных заседаний пришлось даже приспособить две базилики, а в городе уже насчитывалось больше юристов, чем ремесленников и купцов, вместе взятых.

— Могу ли я поговорить со стражем? Может быть, он согласится отозвать иск? — примирительно предложил патриций.

— Он на службе. Найдёшь его на первом этаже.

Муммий производил впечатление человека, который чрезвычайно серьёзно относится к службе. В безупречно чистой тунике, поверх которой были надеты лёгкие кожаные латы, он с подозрением посмотрел на Аврелия.

«Вот ещё один, — подумал страж, — уверенный, что с помощью денег и связей в верхах можно поиметь всё, что захочешь! Сейчас я его проучу…»

— И разговоров быть не может! — решительно возразил он, когда сенатор предложил решить дело мирным путём.

— Боги олимпийские! Мой садовник всего лишь срезал несколько веток! — Аврелий попытался свести проблему на нет.

— Это дело принципа, — ожесточился Муммий.

— Послушай, я понимаю, что вас всего лишь семь тысяч в городе, где живёт полтора миллиона человек, и у вас очень много работы. Но при том, сколько трупов вылавливают каждое утро из Тибра, по-твоему, нужно быть таким непреклонным из-за бреда слегка подвыпившего садовника?

— Если не будут уважать власть в лице самого простого ночного стража, то потом так же легко перестанут уважать преторов[83], консулов[84], эдилов[85] и, наконец, самого Цезаря, — возразил Муммий, уверенный в своей правоте.

— Но я расследую сейчас четыре преступления! — вскипел патриций, теряя терпение. — Я разыскиваю жестокого убийцу, а ты сажаешь за решётку моего главного свидетеля только потому, что он позволил себе усомниться в непорочности твоей матери и сестры?

— Убийцу? — насторожился Муммий.

Расследование убийств было мечтой всей его жизни. Он надеялся, что на службе в когорте стражей общественного порядка будет заниматься важными и сложными преступлениями и сможет, благодаря своей сообразительности, предавать негодяев суду. Но вот уже много лет он только и занимался, что пожарами в инсулах да пьяными драками.

Аврелий, заметив его заинтересованность, подробно рассказал о деле.

— Как, неужели этого Коссуция ещё не нашли? — нахмурился страж, услышав описание игрока в кости, которого видели выходящим из дома Лупия.

— Мы уже давно его ищем, но он словно испарился, — признался патриций.

— Потому что вы дилетанты, а тут нужен настоящий профессионал! — заявил он с горящими от возбуждения глазами.

Через несколько минут Скапола был уже освобождён из тюрьмы, а Муммий, привлечённый к расследованию, отдавал своим людям приказы обшарить всю Субуру пядь за пядью.