— Парис, ты осмотрел всю обувь? Всех слуг без исключения?

— Да, патрон, осмотрел три раза подряд, — терпеливо вздохнул управляющий. — Пятьдесят пар из них имеют знак Сеттимия. На некоторых старых видна буква «С», крест или ровная линия, но большинство вообще не имеют никакого клейма.

Аврелий вздохнул, жестом отпуская управляющего.

Парис, однако, не уходил.

— Мне нужно поговорить с тобой, хозяин. Дело очень важное, — уважительно и решительно произнёс он. — В этом доме стало невозможно жить. Слуги с недоверием смотрят друг на друга и всего опасаются. Вчера Тимон едва не набросился на Ор-тензия, когда тот шёл ему навстречу с ножом для нарезки жаркого. Филлвда боится оставаться одна и перебралась вместе со своей постелью в комнату к другой служанке. Ганимед каждый день ссорится с Агатонием из-за того, что тот будто бы хочет перерезать ему горло и заменить его у Азеля. Даже Фабеллий, который и мухи не обидит, спит теперь с заточенным кинжалом под подушкой.

— Смерть Модеста потрясла всех, и никто не чувствует себя больше в безопасности, — признал Аврелий. — Я сам удивляюсь, когда наблюдаю за вами, слугами, и спрашиваю себя, кто в этом виноват. Но мы должны быть сильны и едины.

— Именно это я и пытаюсь объяснить тебе, патрон. Мы стараемся пережить этот трудный момент, не нарушая добрых традиций нашего дома, но это никак не получится, пока среди нас находится тот, кто сеет раздор.

Патриций повёл бровью, опасаясь услышать именно то, что предполагал.

— С некоторых пор слуги стали жаловаться на пропажу личных вещей, а вчера Нефер прибежала ко мне в отчаянии оттого, что не находит жемчужное ожерелье, которое ты ей подарил. Мы обнаружили его в комнате Делии вместе с книгой, которая принадлежит тебе, — сказал Парис, передавая Аврелию свиток Посидония.

— Выходит, Делия брала не только книги, но совершала самые настоящие кражи…

— Так дальше продолжаться не может, хозяин. Эта сумасбродная девица творит такое, что ни за что не сошло бы с рук никому другому из нашей семьи. Даже самые терпеливые слуги уже недовольны тем, что она демонстрирует своё превосходство. И я, как ответственный за твоих слуг, настаиваю: ты должен предпринять какие-то меры!

— Что ты имеешь в виду, Парис? — нахмурился Аврелий.

— Знаю, что это противоречит твоим принципам, патрон, но ты просто обязан наказать её, иначе все остальные перестанут доверять тебе.

Аврелий сжал губы в нерешительности: унизить наказанием, ударить плёткой по гордой спине, заставить чудесные губы застонать и закричать…

— В этом доме рабов не бьют, Парис. Ты прекрасно знаешь, что мы никогда не применяли подобные методы: плётка уже много лет без дела висит на стене, и будет висеть так до тех пор, пока её кожа не рассохнется от времени и не рассыплется в прах. Я хочу жить среди верных слуг, а не среди врагов, замышляющих против меня предательство и месть!

— Но именно твои рабы просят об этом, патрон. Никто и никогда здесь ещё не вёл себя так, как Делия: ни с кем не разговаривает, ни с кем не дружит, держится вызывающе.

Сенатор хотел было смягчить нарисованную управляющим картину, но тот опередил его и, собрав всё своё мужество, сказал то, что давно уже вертелось у него на языке.

— Хочешь знать правду, хозяин? Если Делия посмела присвоить эти вещи, то сделала это лишь потому, что знает — ты потворствуешь ей!

— Но я никогда… — хотел было возразить Аврелий.

— Да нет, патрон, признайся, что это так! Делаешь вид, будто не замечаешь её проступков, лжёшь, чтобы избавить от наказаний, позволяешь говорить с тобой как с ровней… Ты только представь, что станут думать другие!

Патриций замолчал, размышляя. Всё-таки он вынужден признать, что в словах управляющего есть доля правды.

— Ты хозяин, и твоя воля — закон, согласен.

Но твои слуги всегда любили тебя, потому что ты неизменно был справедлив с ними. Ты отец семейства и не можешь допустить, чтобы одна, пусть даже вызывающая твою личную симпатию рабыня нарушала мир во всём доме. Обычно ты позволял мне самому решать все вопросы, связанные со слугами, патрон. И сейчас я считаю, Делию нужно подвергнуть показательной порке, чтобы все поняли — в этом доме нет двойных стандартов. И важно, чтобы это распоряжение исходило от тебя, — подчеркнул управляющий. — Я могу идти?

Патриций неохотно кивнул, ничего не ответив. И пока Парис с поклоном пятился, удивляясь в глубине души, что осмелился обратиться к хозяину с такими речами, Аврелий в сильнейшем волнении схватился за голову: выходит, он дошёл уже до того, что не замечает своих слабостей?

Он защищал Делию, предоставил ей свободу действий, притворившись, будто не видит, что её поведение оскорбляет других рабов и что она просто в открытую издевается над общим стремлением жить в мире и согласии.

Сенатору казалось, будто он понимает, что заставляло его потворствовать Делии. Постоянно находясь в окружении множества угодливых льстецов, он восхищался мужеством этой женщины, её твёрдостью, упрямой независимостью. И вовсе не влечение к Делии побудило его относиться к ней слишком снисходительно, попытался он убедить себя.

Но вспомнив, как Делия вырывалась из его объятий и какими горячими они были, какой взрыв желания он испытал, когда девушка оттолкнула его… он понял, что ошибается.

«Мудрец, — повторил он себе, — никогда не должен уступать страсти: желание следует подавлять, как боль, пока не будет достигнута наи-высшая свобода от человеческих потребностей.

Мудрец — единственный действительно свободный гражданин, потому что он не раб даже самого себя: ценит радости, но не зависим от них; любит жизнь, но смерть не пугает его».

На какой-то момент ему показалось, будто каменный Эпикур посмотрел на него со своей мраморной гермы[78] с немым укором, словно напоминая, что путь к мудрости долог и тернист.