Кастор молнией влетел в таблинум и злобно поинтересовался:

— Парис говорит, будто ты подарил этой кривляке гречанке с головой, набитой цифрами, лазуритовое ожерелье халдейской царицы?

— Да, конечно, — как ни в чём не бывало ответил хозяин.

— Но это же была одна из самых ценных вещей в нашей коллекции произведений искусства! — возмутился вольноотпущенник.

— Юния сказала, что ей нравится это ожерелье, — объяснил Аврелий, удивившись, что нужно объяснять такой простой знак внимания.

Грек развёл руками, не веря:

— Никак не пойму, почему вы, римляне, считаете, что непременно нужно расплачиваться с женщинами!

— Это вопрос репутации, Кастор. В Риме говорят, что хорошее мнение людей дороже денег[60].

— Ах вот, значит, почему каждый состоятельный римлянин призван строить храмы и библиотеки, устраивать зрелища и разорять себя благотворительностью в надежде, что его имя будет упомянуто на какой-нибудь глупой памятной доске!

— Или в тайных воспоминаниях какой-нибудь прекрасной дамы…

— И ты называешь это тайной? — простонал Парис, вошедший в этот момент. — Весь Рим уже видел Иренею с твоим ожерельем на шее, а клиенты сегодня утром потребовали двойную спортулу. Если сенатор Стаций может позволить себе дарить такие дорогие драгоценности, считают они, то не поскупится и на лишний кувшин вина.

— «Ладно, Парис, в таком случае моя репутация взлетит к звёздам. Или ты предпочёл бы, чтобы я прославился как жмот? — пошутил Аврелий.

— Смеёшься, смеёшься, а следить за счетами приходится мне! — с негодованием возразил бережливый управляющий, в ответ на это патриций лишь досадливо отмахнулся, заставив его умолкнуть. Сам Аврелий никогда не следил за доходами, сколько бы ни транжирил денег и как бы ни истощал огромные поступления от меняльных лавок, флота и обширных земельных владений, унаследованных от нескольких поколений не слишком плодовитых предков.

Не обращая внимания на нравоучения Париса, Аврелий принялся пересказывать Кастору свой разговор с Панецием.

— А ты уверен, господин, что эфесянин был трезв? В последнее время его часто видят в тавернах, и всегда одного. Это плохой знак: вино, как и прочие радости жизни, всегда следует с кем-то делить, — заключил грек и, желая придать убедительности своей теории, не стесняясь, отпил из хозяйского кувшина.

— Почему ты считаешь, что такое говорят только спьяну, Кастор? Мне, напротив, кажется, что он переживает какой-то глубокий кризис. Нередко бывает, что, перешагнув годы, человек начинает подводить итоги прожитой жизни. Ты никогда не задумывался о своём прошлом?

— Нет, господин. Оглядываясь назад, всегда рискуешь споткнуться. Так или иначе, Панецию не на что особенно сетовать. Ему совсем неплохо живётся в качестве вольноотпущенника фригийского купца.

— Ну, хорошо, ты побывал в архиве… И что ты там узнал?

— Любопытную вещь. Николай, в отличие от нашего эфесянина, родился свободным гражданином. Он был чистокровным римлянином, из клана Элия, прежде чем продался Корвинию в обмен на работу и покровительство.

Патриций кивнул. Не все смотрели на вещи так же, как он. Подобно своим далёким предкам, Аврелий скорее покончил бы с собой, чем продался в рабство.

За последнее время римское общество так изменилось, что стало допускать освобождение от рабства тысяч и тысяч людей, понадобился даже специальный закон, чтобы это не происходило слишком уж часто. И в этом же самом обществе многие свободные граждане, напротив, готовы были добровольно продаться в рабство. Как же тут не удивляться! С другой стороны, ведь многие слуги жили лучше простого, хоть и свободного плебса?

Горькие размышления сенатора вдруг прервали крики, доносящиеся из вестибюля, и шум бурной драки.

— А я тебе говорю, сюда нельзя! — кричал Парис, пытаясь остановить огромного, тучного человека, настроенного явно агрессивно. Борьба была неравной, и незваному гостю хватило нескольких мгновений, чтобы избавиться от хилого управляющего крепким ударом по его подагрической ноге.

Парис со стоном обмяк, и человек устремился в таблинум, в то время как Кастор поспешил скрыться, успев прокричать:

— Прогони его!

Патриций и не подумал как-то действовать. Он стоял совершенно спокойно, не двинувшись с места, и даже пальцем не шевельнул, когда огромная рука разъярённого великана потянулась к его горлу. Он уверенно посмотрел на этого ненормального человека и ледяным тоном произнёс:

— Я — Публий Аврелий Стаций, римский сенатор. Как смеешь ты являться ко мне таким образом? Моя особа священна!

— Ты говоришь так, потому что носишь тогу с пурпурной полосой? Ладно, но точно такая же полоса есть и у моего сына, и я предупреждаю, что он куда священнее тебя! — заявил великан, нисколько не испугавшись. — И я пришёл, чтобы забрать его, а если только узнаю, что будет ходить сюда, ты у меня крепко пожалеешь!

— А, так ты, значит, отец Манлия? — произнёс Аврелий, успокоившись.

— Вот именно! Я — Манлий Торквато, римский гражданин, рождённый свободным. Поэтому, хоть я и старьёвщик и хожу в рваной тунике, стою столько же, сколько ты, сенатор! — с гордостью воскликнул человек, встав перед патрицием и уперев руки в бока.

Аврелий с интересом посмотрел на него и почувствовал, как улетучивается гнев из-за этого столь недопустимого вторжения. Чувство собственного достоинства этого оборванца вызывало у него уважение: такими, наверное, были простые крестьяне, когда, увлечённые нравами эллинов, с хлебом и сыром в перемётной суме покинули несколько столетий назад свои жалкие поля, чтобы завоевать мир.

— Мальчик занимается в библиотеке. Садись, давай выпьем и поговорим о его будущем, — вежливо предложил патриций старьёвщику.

Манлий Торквато нахмурился: высокий магистрат приглашает сесть в своём присутствии… Тут что-то не так…

— Э нет, не успокаивай меня! Знаю я вас, господ, и все ваши разговоры. Мой сын не раб, с которым можно делать что угодно! Мне и так не нравится, что он ходит в эту школу…

Аврелий посмотрел на сердитого великана и вспомнил недобрые слухи, которые ходили об учителях Арриания. Вполне понятно, что такой цельный человек как, Торквато, хочет понять, почему его сын постоянно бывает в доме патриция…

— Послушай, римский гражданин! — решительно обратился к нему Аврелий. — Выбрось из своей головы мысль о том, будто мне что-то нужно от твоего сына. Спроси кого хочешь, и все подтвердят тебе, что я не собираюсь заниматься с ним греческой любовью. Но Манлий — мальчик умный и был мне полезен, поэтому я разрешил ему пользоваться моими книгами.

Торквато с подозрением смотрел на сенатора, не зная, можно ли ему верить. Всё в этом доме говорило об удобной и роскошной жизни, а ведь известно, что роскошь и сладострастие всегда живут под одной крышей.

— Отец! — прозвучал в этот момент голос маленького Манлия, которого предусмотрительный Кастор предупредил, что пришёл его отец.

— Уходим, быстро! — проговорил Торквато сквозь зубы, не смея поднять глаза на хозяина дома, который спокойно, едва ли не торжественным жестом пригласил его присесть рядом с собой. Плебей заколебался: а вдруг он сильно ошибся в этом человеке?

— Подожди минутку, прошу тебя, папа! Хочу дочитать последний отрывок! — взмолился мальчик.

— Ты сделал большие успехи в последнее время, Манлий. Закончи это упражнение по греческому языку. Твой отец подождёт со мной, — отпустил его Аврелий таким властным тоном, что старьёвщик не посмел возразить.

— Наверное, я поторопился с суждением… — в смущении проговорил он.

«Он сошёл с ума, так нападая на важного человека, который при желании может заставить его дорого заплатить за это», — подумал Аврелий, но тем не менее поинтересовался:

— Что ты имел в виду, когда говорил о школе?

— Ну, как обычно, ходят слухи, будто часть учеников пользуется особыми привилегиями. Мне неприятно говорить это, но есть родители, готовые на всё закрыть один глаз, а то и оба, лишь бы обеспечить будущее детей.

— Наверное, речь идёт о необоснованных сплетнях. Они существуют в каждой школе с тех пор, как в Рим прибыли первые афинские учителя. Город всегда опасался, что влияние Эллады испортит его строгие нравы.

— Может быть, но на Арриания однажды уже доносили, и тогда речь шла не о пустой болтовне, я хорошо помню тот случай — настоящий позор! У мальчика были компрометирующие письма, которые ритор писал ему, и уверяю тебя, этого было вполне достаточно для суда. Но естественно, когда бедняк обращается в суд против видного человека, способного к тому же оплатить лучших адвокатов, выиграть дело невозможно. И Элия обвинили в том, что он дал ложные показания. Его семье пришлось уехать из Рима и вернуться в Нуману![61]

— Как, ты сказал, звали того ученика? — насторожился патриций.

— Элий… А дальше не помню. Это было почти десять лет назад.

«Элий! — в волнении подумал патриций. — Ученик Арриания тоже принадлежал клану Кор-виния и Николая…»

— Но если не доверяешь школе, почему не заберёшь Манлия оттуда? — спросил он в растерянности.

Торквато опустил глаза и уставился на свои ноги, выпачканные в грязи.

— Какая разница, все они одинаковы, а в школу ходить нужно. Он ведь не сможет работать, как я, со своей больной ногой. Моя бедная покойная жена подарила мне пятерых детей, но случилась эпидемия, и теперь у меня остались только Манлий и Квартилла.

— О девочке не беспокойся, она не больна, — вырвалось у Аврелия, и прежде, чем Торквато успел спросить, откуда он это знает, разговор прервал Парис, войдя без разрешения, что смел делать только в исключительном случае.

— Господин, тут… — произнёс управляющий, но сразу же умолк при виде обидчика, который заставил его хромать, а теперь мирно сидел рядом с хозяином. Он отступил и укрылся за стеной на надёжном расстоянии от этого великана.

— Раб Арриания спрашивает тебя, — нерешительно произнёс Парис. — Похоже, произошло что-то ужасное…

Патриций тотчас устремился в атриум. Следовательно, ритор был прав, опасаясь за свою жизнь. Видимо, на этот раз покушение достигло своей цели!

— Что случилось с твоим хозяином? — спросил Аврелий плачущего слугу.

— С Аррианием всё в прядке, благородный сенатор, но его мать… Испуллу Камиллину нашли мёртвой в её комнате!

Аврелий вошёл в таблинум и некоторое время молча смотрел на неузнаваемого Арриания, закрывшего лицо руками, без стеснения всхлипывавшего, небритого, с воспалёнными глазами, в траурной тоге из тёмной, грубой шерсти. В этом убитом горем человеке ничего не осталось от того ритора, который обычно выражал свои чувства, с холодным высокомерием цитируя разные умные пословицы и поговорки.

— Она ушла, Аврелий. Она никогда не уважала меня, и теперь уже ничего не исправишь.

Патриций нисколько не удивился отчаянию ритора. Все великие люди Рима, даже самые циничные, трепетали перед своими августейшими родительницами и опасались их осуждения. Кориолан[62] отказался от намерения предать Рим только из-за возможного презрения своей матери Ветурнии; император Тиберий, будучи уже пожилым, не решался открыто противостоять Ливии; даже дерзкий и непочтительный Юлий Цезарь, готовый смеяться над людьми и богинями, питал уважение к строгой Аврелии.

— Мужайся! — призвал патриций ритора. — Это должно было произойти, к сожалению…

— Нов этом же я виноват, как ты не понимаешь? — воскликнул потрясённый Аррианий. — Сначала Лучилла, теперь она!

— Слуги уверяют, что Испулла ушла спокойно, во сне, — заметил патриций.

— А если им это лишь показалось? — не очень уверенно возразил ритор.

— Позволь моему врачевателю осмотреть тело, если хочешь быть уверен. Это знаменитый Иппаркий Цезарий, и уверяю тебя, он своё дело знает.

— Хорошо, боюсь только, что он подтвердит мои подозрения: мать умерла не своей смертью.

— Почему ты так думаешь? Ведь Испулла была очень стара.

— Мы с ней обычно проводили вечером некоторое время вместе. Ей нравилось беседовать со мной, хотя мне порой с трудом удавалось разобрать, что она говорит. К концу жизни у людей накапливается столько воспоминаний, что иногда человек утрачивает ощущение времени. И старики нередко говорят о событиях, случившихся многие годы назад, так, будто они произошли накануне, и потому их трудно бывает понять. Вчера, например, моя мать упомянула о серёжках с полулуниями, которые мы подарили Камилле на свадьбу, но из-за помутнения рассудка говорила почему-то о свадьбе Лучиллы, забыв, видимо, что она умерла…

Странно, подумал Аврелий, у Испуллы было необыкновенно ясное сознание, когда он разговаривал с ней несколько дней назад…

— Она и тебя упомянула, — продолжал Аррианий, — только я не понял, в связи с чем. Уже засыпала и бормотала что-то о какой-то родинке или шраме, не помню точно… А потом сразу уснула, чтобы больше не проснуться.

— Она принимала какое-то снотворное, может, пила какой-нибудь успокоительный отвар? — с подозрением спросил патриций.

— Нет, сенатор, разве что глотнула вина из моего же кувшина.

— Тогда откуда столько сомнений?

— Сегодня утром я вошёл в её комнату, чтобы положить, как принято, в рот покойницы монету для Харона. И когда смотрел на неё, такую маленькую, усохшую в своей постели, всё повторял себе, что она умерла без страданий. В её кровати я нашёл вот это… — Аррианий разжал ладонь, и на ней оказался крохотный, грубо обработанный тёмный камушек миндалевидной формы с тремя округлыми выступами — два наверху и ниже один более крупный.

— Узнаёшь? — спросил ритор дрожащим от страха голосом.

— Нет, — солгал Аврелий, сразу же вспомнив уродливую статуэтку — примитивное изображение беременной женской фигуры. Едва обозначенная голова была незаметна, она словно утопала в огромном животе. Возле этого плодородного чрева жизни, которому незачем ни думать, ни размышлять, чтобы выполнить своё главное предназначение, всё остальное — политика, искусство, философия, война и тысяча других занятий, которым с усердием предаются люди, её облик — казалось излишним. Без Великой Матери, которая рожает детей и заставляет плодоносить землю, погасла бы даже молния мужчины Зевса и ничему не помогла бы бесплодная мудрость девственницы Афины.

— Видишь? Ещё один восточный талисман! Фригийские и халдейские маги вершат жуткое колдовство с помощью этих фетишей, — сказал Аррианий.

— Может быть, но я сильно сомневаюсь, если их покупают у Рустикия у въезда в город, где останавливаются повозки, — скептически заметил Аврелий и подробно рассказал о результатах своего короткого расследования у пирамиды Це-стия.

Ритор, казалось, растерялся.

— Нов таком случае… — смущённо пробормотал он.

— В таком случае, если кто-то убил твою родительницу, то сделал это, конечно же, не с помощью колдовства. Я не готов верить, что Испул-ла умерла из-за подобного ухищрения. Так или иначе, я лучше подожду, что скажет врачеватель, прежде чем стану делать какие-либо выводы. Объясни-ка мне лучше, почему ты так убеждён, что сам являешься целью покушений?

— Когда мы говорили с тобой прошлый раз, я не всё открыл тебе, — признался Аррианий, и Аврелий приготовился заново выслушать печальную историю событий. — Я солгал, заверив тебя, будто сжёг письмо, которое получил после смерти дочери… Оно цело, вот смотри! — сказал он, протягивая свёрнутый рулончиком листок пергамента.

«Я мёртв, твоя дочь мертва, умрёшь и ты… ЭЛИЙ», — говорилось в коротком послании.

— А вот это я нашёл сегодня утром под дверью…

«Сначала дочь, теперь мать. Когда настанет черёд Арриания? ЭЛИЙ».

Патриций очень внимательно осмотрел оба листа. Заметно было, что папирусы клали на восковую дощечку, очевидно для копирования. Аврелий долго ощупывал их, прежде чем вернул в дрожащие руки ритора.

— Элий, значит? Наверное, был каким-то родственником Элия Корвиния, твоего зятя? — напрямую спросил он.

— Возможно, — ответил Аррианий. — Они были из одного клана, как и тысячи других людей. И потому могли даже не знать друг друга.

— Любой, кто слышал об этом старом скандале, мог написать такое, — решил патриций.

— Нет, Аврелий! Это почерк Элия, я узнаю его! — с волнением воскликнул ритор.

— Хорошая у тебя память, однако, ведь столько времени прошло… — осторожно заметил патриций. — Если так уверенно утверждаешь, то, наверное, часто видел его почерк… Странно, однако, потому что, насколько мне известно, ко времени того судебного процесса ты уже давно не преподавал и упражнения этого ученика должен был проверять его классный учитель…

— Ну, в общем… по правде говоря, я писал ему несколько раз, совершенно невинные письма, разумеется. Хороший воспитатель должен побуждать своих учеников к занятиям…

— Понимаю, — устало улыбнулся Аврелий. — И подумать только, ты так часто читал и перечитывал ответы Элия, что помнишь его почерк до сих пор.

— Что ты хочешь этим сказать? Обвинение, и ты это знаешь, было необоснованным. Суд доказал мою невиновность!

— Ох, ну конечно… Но если дело обстоит так, то почему ты думаешь, будто юноша постарался выбраться из Тартара — а предприятие это весьма непростое, — чтобы отомстить тебе? Ты удивляешь меня, Аррианий. Ты же прекрасно знаешь, что бы там ни придумывали мифы, ещё никто никогда не возвращался из загробного мира.

— Я не настолько глуп, благородный Стаций, — ответил ритор. — Я боюсь, что Элий жив и хочет навредить мне, или даже убить. Желая погубить меня, он истребляет мою семью — Лучиллу, Испуллу… Следующим может быть Оттавий. Защити его, прошу тебя!

Оттавий? Сенатор в удивлении поднял брови: а почему не Камилла? Испулла, выходит, нисколько не преувеличила, когда сказала, что молодой учитель грамматики вытеснил из сердца её сына все предыдущие привязанности: Аррианий питал к нему безграничную любовь и, конечно, чрезмерную, как зрелый человек, который уже показал, что чересчур снисходительно относится к очень молодым людям…

Но кто знает, связаны ли личные пороки ритора с преступлением. Намного вероятнее, что за всей этой фантастической историей с посмертной местью и восточными амулетами стоит лишь мелочный финансовый интерес.

— Испулла Камиллина оставила завещание?

— Да, она составила его много лет назад, когда вступила во владение парой фондов в провинции недалеко от Перузии. С тех пор не меняла его. Когда подходишь к определённому возрасту, то предпочитаешь больше не думать о смерти, наверное, потому что чувствуешь её уже слишком близко, где-то рядом…

— Смерть всегда рядом с нами, Аррианий, и ты видишь её тогда, когда меньше всего этого ожидаешь, — возразил сенатор, давая понять, что собирается прощаться.

Скривившиеся губы ритора заметно задрожали.

— Подожди! Не говори никому то, что я рассказал тебе об Элии, хорошо?

— Если бы я сделал это, ничего страшного не произошло бы. Половина Рима уже в курсе этой истории, — саркастически улыбнулся патриций.

— Моё имя, моя репутация… выходит, я всё потерял?

— Нет, конечно. Римляне очень снисходительны к чужим недостаткам в надежде, что будут прощены их собственные. Мы, осторожные квириты, хорошо знаем, что когда судишь слишком строго, то рано или поздно кончится тем, что сам станешь жертвой собственного приговора. Поэтому перестань волноваться из-за каких-то сплетен и подумай лучше о том, как обезопасить свою жизнь.

— Я не о себе тревожусь. Оттавий — это всё, что у меня осталось!

— У тебя ещё есть дочь, — напомнил патриций, который не мог понять безразличие ритора по отношению к Камилле.

— Она сильная, сама сумеет выкрутиться из любой ситуации. А вот Оттавий… — Аррианий хотел что-то добавить, но передумал и сказал только: — Я боюсь, сенатор, и за него, и за себя. В молодости я был смелым, полным решимости, как моя дочь сейчас, но с годами стал боязливым, как ребёнок, и стыжусь этого. Моя мать тоже считала меня ненормальным, и всё же у меня были и успех, и даже какая-то известность, и я старался быть хорошим сыном…

— Она умерла счастливой, Аррианий. Лишь очень немногие из пожилых людей бывали абсолютными хозяевами в Риме в ту пору, когда отец семейства мог распоряжаться жизнью и смертью всех своих кровных родственников. Теперь, когда законы это допускают и сыновья стали, наконец, свободными, но хорошо помнят свою прежнюю зависимость, они стараются как можно меньше иметь дела с родителями, ушедшими на покой после стольких трудов… В Риме полно несчастных стариков, Аррианий, а твоя мать, напротив, до конца своих дней радовалась твоей сыновней любви.

— Я тоже не умру в одиночестве, Аврелий. Оттавий не оставит меня! — воскликнул ритор столь напыщенно, что невольно казалось, будто он убеждает в этом не столько собеседника, сколько себя. — Если с ним ничего не случится, разумеется.

— Будем присматривать за твоим драгоценным молодым человеком, Аррианий, — пообещал на прощание патриций, нисколько не убеждённый, что прекрасный преподаватель грамматики так уж нуждается в какой-то опеке. Этот юноша, который из нищего крестьянина смог очень быстро превратиться в директора престижной школы, уже сумел показать, что великолепно умеет сам находить выход из положения…

ДОМ АРРИАНИЯ