Тая до вечера пыталась не думать ни о чем, кроме текста, который нужно было перевести, вычитать, отредактировать и утвердить, получив гордые пять тысяч рублей за авторский лист в течение тридцати банковских дней. Фоново ей очень хотелось, чтобы вопрос неадекватной оплаты труда переводчиков был главным тревожащим фактором. Выгрестись бы сейчас на кухню, повздыхать об этом с Груней, может, какой-нибудь профсоюз бы организовали на коленке.
Груня как раз вышла из кабинета и подозрительно громко там завозилась. Тая подалась на призыв. Встала на пороге кухни, подождала, пока красным наполнится сначала один бокал, потом второй.
— Про парня больше спрашивать не буду, — миролюбиво пообещала она. — Просто посиди со мной, а то я что-то совсем уже одичала.
— Над чем работаешь? — спросила Тая, делая первый терпкий глоток.
О том, что про парня ей больше и сказать-то нечего, уточнять не стала. Груня подхватила длинный конец шали и перебросила через плечо.
— Сама себе проект придумала, — призналась она. — Официальной работы почти нет. Закрывается все, никаких тебе иностранных изданий, не дай бог там про оттепель что-нибудь написано.
Она глотнула вина, посмотрела на Таю изучающе.
— Но я по старой памяти набрала себе архивных материалов. Изучаю теперь опыт зарубежных коллег, — и засмеялась чему-то своему. — А ты чем занята?
— Ну, в романчиках о любви дракона и прекрасной воительницы пока еще не найден вражеский след, так что работа имеется. Бюджетов на нее только не хватает.
Они помолчали, допивая вино, на которое Тая не заработала бы и за пару месяцев напряженной работы. В целом она не то чтобы сильно парилась о бюджете, пока не свинтила из дома к Никите. Отцовские деньги не жали ей, ничем не попахивали, не морозили через банковскую карточку карман. В голове легко было разделить привычную родительскую опеку с осуждением родительской же позиции. Это другое, конечно. Это не про то. Вино начало вязать язык. Тая вылила остаток в раковину, прополоскала рот.
— Танинное, да, — согласилась Груня. — Зимнее, короче.
Тая глотнула еще воды, спросила:
— Отец все на службе своей в Доктора Зло играет?
Груня хмыкнула:
— У них сегодня обсуждение мер поддержки сельского хозяйства и фермерства. До ночи не закончат.
— Ну у меня есть им предложение одной такой меры, — подхватила Тая. — Правда, за нее можно присесть от трех до пяти.
— Ладно тебе, пока только грозятся, но не сажают.
Тая скептически поморщилась. Под ее взглядом Груня еще плотнее завернулась в шаль.
— Я тоже считаю их всех лицемерными ублюдками, — заверила она.
— Даже отца?..
Груня не ответила, налила еще вина, выпила в два больших глотка.
— Пойду покопаюсь в своих бумажках, — сказала она. — Нашла странненькую книжицу про уличное искусство. Перевожу ради удовольствия.
Представить себе Груню, со всей ее роскошностью и степенностью, увлеченную городским стрит-артом, было довольно сложно, но время подходило к восьми. Нужно было собираться и выматываться на тайную встречу.
— А я пойду подышу тогда, — глубокомысленно проговорила Тая, чувствуя себя героиней подросткового сериала.
Груня, впрочем, даже бровью не повела. Забрала с собой бутылку с оставшимся вином и прошествовала в кабинет.
Лева припарковался у дальнего края двора, погасил фары и стоял в абсолютной темноте, сливаясь с мрачным вечером. Снег идти перестал, подтаял под ногами. Повсюду было серо и слякотно. Тая пробежала по парковке, дернула на себя дверцу и ввалилась внутрь, поджимая ноги. С ботинок капало.
— Привет, — выдохнула она, потянулась и зачем-то поцеловала Леву в колючую щеку.
Тот окаменел от ее прикосновения, кажется дожидаясь, пока она перестанет. Тая вернулась на место, положила ладони на колени.
— Как ты? — спросила, чтобы не молчать.
— Нормально.
— А если честно?
Лева хмыкнул:
— Нога от холода ноет ужасно.
От такого признания сразу сделалось тошно.
— Лечат тебя хоть как-нибудь?
— Обезболы выдали, и на том спасибо.
— Пиздец, — выдохнула Тая.
— Пиздец, да, — согласился Лева, подводя черту под всем, что вместилось в сегодняшний день. — Значит, про Игоря Викторовича ты уже знаешь.
— Ты почему его до сих пор в больницу не положил? — накинулась Тая, но споткнулась о злой взгляд. — Ладно, окей. Не ты должен был, а мы. Но как я могу помочь, если я не знаю ничего?!
— А ты когда последний раз интересовалась, как у него дела? — все так же зло спросил Лева.
— Чтобы узнать, как у него дела, достаточно ленту новостей почитать. Ты вообще осознаешь, какой вы пиздец устраиваете?
Лева приоткрыл окошко, вдохнул мороз, выдохнул немного пара.
— Ты как-то очень криво представляешь мою степень влияния на происходящее, — медленно произнес он. — Игорь Викторович очень верит в то, что делает. А я приношу ему кофе.
— И как тебе с этим? — едко поинтересовалась Тая. — Ничего не жмет? Мальчики ледяные перед глазами не маячат?
Лева внимательно оглядел ее в ответ.
— Кажется, ты не в пальто, и не в белом, странно даже.
— Ой, да пошел ты. — Дернула на себя ручку двери, но та не поддалась. — Выпусти, а.
— Давай я в последний раз проговорю, и не будешь больше об этом. Я не разделяю восторгов насчет зимовья. Я просто делаю свою работу, и все.
— Так уволься! — Тая до сих пор сжимала ручку, но больше не дергала, уходить не хотелось, хотелось понять. — Нет, правда. Если тебе так же мерзко это все, просто уходи. Это мне деться некуда, из дочек, знаешь ли, сложнее получить отставку, но ты-то?..
— А я твоему папе очень обязан, — голос Левы даже не дрогнул, он точно подготовился заранее. — И мои родители были очень обязаны. Если я могу отработать, то буду отрабатывать. Кофе носить, встречи организовывать, вот уколы научился делать…
— Ага, — кивнула Тая. — Очень удобная позиция. Дело телячье, обосрался и лежи…
Прозвучало тупо. Лева глянул на нее, потом поджал губы. Засмеялись они одновременно.
— Без понятия, откуда у меня это, — призналась Тая. — Но подходит к моменту.
— Мне кажется, мы все уже как эти твои телята. — Лева потер щеки, будто бы отвык смеяться. — Попробуй не драматизировать, я понимаю, как это звучит, но правда. В конце концов, ничего непоправимого не случилось. Даже зимовье еще не объявили, только грозятся. И не объявят, я думаю, очень это сомнительное дело. Не все его поддерживают даже внутри президиума…
Он говорил что-то еще, но Тая почти не слушала. Сидела, чувствуя боком чужое тепло, и думала, что в целом даже зимовье можно пережить, если рядом вот так сидит кто-то приятный и смеется над твоими злыми шутками. Или тупыми фразочками. Тая совсем размякла, когда телефон у Левы завибрировал. Он нехотя полез в карман, глянул на экран, потом на Таю.
— Мне выйти? — спросила она.
Лева задумался на секунду, но дернул подбородком, мол, сиди, откашлялся и ответил на трещащий звонок:
— Слушаю.
Из динамика послышалось ответное бурчание. Тая старательно уставилась перед собой, чтобы не вслушиваться. Двор тихонько засыпало снежной манкой.
— Кто отдавал распоряжение? — Лева прервал собеседника каким-то новым, не слышанным еще Таей голосом.
И она тут же перестала делать вид, что она часть обивки салона машины, посмотрела с любопытством. Лева стремительно бледнел.
— Скорая на месте? — еще один стальной вопрос. — Игорю Викторовичу доложили? — Послушал ответ. — Буду через двадцать минут.
Отбросил телефон на приборную панель. Откинулся на спинку. Закрыл глаза. Тая замерла, не зная, как отреагировать. Спросить? Погладить по плечу? Тихонько выскользнуть из машины?
— Пиздец, — выдохнул Лева.
— Расшифруешь?
Он помолчал, подбирая слова. Тая уже решила, что подробностей не дождется, но они последовали.
— Да активисты хреновы, — через силу произнес Лева. — Помитинговать решили у здания штаба… Ну их и скрутили.
Тая почувствовала, как холодок снаружи пробирается прямо под кожу.
— Так скрутили, что аж скорая нужна? — уточнила она, стараясь придать голосу отстраненность, но сорвалась на последнем слоге.
Лева не ответил. Да и не нужно было.
— Господа, вы звери, — выдохнула Тая.
Лева слабо хмыкнул.
— А ты знала, что изначально там было «господа, это ошибка», но потом переозвучили по идеологическим соображениям?
Злость легко вымещала из тела Таи холод и страх. Вспыхивала и пылала там. На злости легко скомкать в себе всякую симпатию и выплюнуть в лицо другому:
— Уже готовитесь переозвучивать, да? Вы не звери, вы трусы.
Лева открыл глаза. В правом лопнули сосудики. Наверное, слишком мало сна, слишком много плохих новостей. Пожалеть бы его, но злиться безопаснее.
— Мне надо ехать, — проговорил Лева.
— Ну да, без тебя кровь снегом не закидают, конечно. — Таю несло, она чувствовала, как желание ранить жжется у нее в груди.
— Рад был повидаться, Тая. — Лева оставался предельно спокоен, и это бесило сильней.
— Еще премировать не забудь. Мясников этих ваших.
— И тебе хорошего вечера.
Тая выскочила из машины и рванула к подъезду так быстро, что мороз ее не догнал.
Дома было пронзительно тихо. Тая зашла к себе, подключила телефон к колонке и врубила погромче последний альбом Nirvana. Курт хрипел, срываясь: «I will never bother you, I will never promise to, I will never follow you, I will never bother you»[4], пока Тая забилась в угол кровати и принялась листать ленту новостей. В официальную сводку никакие тревожности не просочились, ВПН работал со сбоями, но забаненные каналы уже пестрели обновлениями с молниями в заголовках.
«В центре Москвы была задержаны активистки». «Пикет против зимовья был жестоко разогнан силовиками». «Две активистки были убиты сотрудниками комитета по сохранению снежного покрова». «Осторожно! Контент 18+. Силовики-холодовики забивают активистку во время задержания». «Нет зиме! Как подготовиться к пикету и задержанию».
Курт не унимался: «I will move away from here. You won’t be afraid of fear. No thought was put in to this. I always knew it would come to this»[5]. Тая щелкнула по ссылке на видео с плашкой «18+». Девушка лет двадцати пяти, не больше, в черном пальто она стоит на фоне железной витой решетки, за ними — шесть этажей в стиле старого рационализма. Тая мгновенно их узнает — отцу нравилось, какая связь поколений образуется между Центральным комитетом старой партии и офисом партии новой. Руки девушки в вязаных перчатках, пальцы сжимают кусок ватмана, а на нем всего два слова намалеваны зеленой краской: ВЕСНА НЕИЗБЕЖНА!! Кадр дрожит, в углу то появляется, то исчезает палец того, кто снимает пикет. Потом раздается голос:
— Меня зовут Лика Серова, я работаю в независимом медиа «СпрингЛэнд», я веду прямую трансляцию, — говорила девушка за кадром, и Тая тут же узнала ее голос. — И сейчас у здания центрального отделения Партии холода проходит одиночный пикет моей подруги Светланы, две недели назад ей диагностировали замерзшую беременность, этот синдром связан с наступающим в нашей стране зимовьем…
Лика не договорила. Через весь кадр к стоящей у ограды Светлане потянулась рука в белой форменной куртке.
— Плакатик уберите, — попросил ее холодовик. — И камеру выключайте скоренько.
От этого «скоренько» почему-то стало жутко. Тая вцепилась в телефон до побелевших костяшек, и все равно они были живей, чем равнодушное лицо холодовика.
— Камеру выключайте, — повторил он, заслоняясь одной рукой, а второй вырывая ватман из рук Светланы.
— Нет запрета на одиночные пикеты! По какому праву? — звеняще спросила она. — По какому праву вы?..
— По распоряжению партии, на!
— Что у нас тут?
К первому холодовику присоединился второй, его видно не было, но именно он схватил Лику за руку. Она зашипела от боли, но телефон не выронила, просто картинка съехала вбок.
— Я журналистка, отпустите немедленно! — закричала она. — У меня есть удостоверение.
— Слышь, удостоверение у нее, — хохотнул еще один мужчина, возникший рядом со Светланой. — Сейчас все документики проверим, не спеши.
Он схватил ее запястье и легко вывернул руку за спину. Тае показалось, что она слышит хруст. Света охнула и согнулась. Лика вывернулась из хватки того холодовика, что держал ее, и перевела камеру прямо на него. Балаклавы на нем не было. Русые брови, большой нос, глаза сероватые, на щеке царапина — видимо, побрился неудачно.
— Фашист, — выплюнула Лика ему в лицо.
Тот оскалился абсолютно по-волчьи, прорычал даже как-то ласково:
— Ах ты сука!..
И ударил ее в полную силу. Телефон отлетел в снег вместе с очками в тяжелой черной оправе, картинка перекувыркнулась и стала транслировать сугроб и тупые звуки ударов. Тая снизила громкость до нуля. Через сугроб в кадре потекла кровь. Курт хрипел: «You know you’re right, You know you’re right, You know you’re right»[6]. И еще. И еще. Трансляция закончилась. Видео началось заново. Снова Светлана стоит у здания папиного офиса. Снова держит в руке ватман с корявой надписью. Снова в кадре появляется рука первого холодовика.
— А можно как-то потише? — Груня ворвалась в комнату на третьей итерации и песни, и видео. — Я вообще-то пытаюсь работать. — И осеклась. — Что там?
Тая не стала отвечать. Сунула в руки Груне телефон и вышла в коридор, из него в прихожую, из нее в подъезд, а там и до пожарной лестницы два шага. «You know you’re right, You know you’re right, You know you’re right», — гремел в ушах Курт, оставшийся в спальне, где Груня сейчас смотрела, как трое холодовиков забивают двух девочек-активисток: журналистку и неслучившуюся мать.
Ты знаешь, что права. Ты знаешь, что права. Ты знаешь, что права, дорогая Тая. Это не случайность. Это вседозволенность. Это новая норма. Ты знаешь, что это так. Ты знаешь, кто в этом виноват. Снаружи сыпал снег, ничего нового. Снаружи мело и задувало. Тая даже не пыталась закурить, слишком дрожали руки.
С верхотуры их этажа она видела, как к дому подъезжает отцовская машина. Водитель открывает ему дверь, помогает выбраться. Отец — маленький человечек посреди заснеженной парковки, шатается то ли от ветра, то ли опять напился. Водитель ведет его под руку к двери подъезда. «Things have never been so swell, I have never failed to feel — Pain, pain, pain, pain, pain»[7], — допевает в голове Таи ее личный Курт. Она дождалась, пока зашумит лифт, затопают шаги. Уверенные водители, обступающие отца. И только когда водитель открыл дверь служебным ключом, затащил папу в квартиру и вышел, чтобы проделать весь этот обратный путь по громадине дома к машине, Тая отлепилась от ледяных поручней и пошла домой. Дома кричала Груня:
— Ты вообще понимаешь, что вы творите?
Она развела руки и стала похожа на грозную хищную птицу. Орлана какого-нибудь. Очень злого орлана. Даже не так. Орлана, перепуганного до злости. Отец ничего ей не отвечал. Он прислонился к стенке и пытался справиться с пуговицами на пальто. Пальцы его почти не слушались. Тая застыла на пороге, дверь неловко стукнулась ручкой о стену подъезда.
— Дочка, помоги, — попросил отец, с трудом концентрируя взгляд на Тае.
Она не пошевелилась. Тело не особо-то и слушалось. Отец. Ее папа. Умный, смешной, ворчливый, надоедливый папа. Пьяный до мутных глаз папа. Пьяный до бессильных рук папа. Папа, от имени которого холодовики избивают любого, кого захотят. Папа. Ее папа.
— Дочь, помоги, говорю.
Тая посмотрела через него на Груню. Та отвела глаза, отпустила стены, которые, кажется, держались только на ней, и обняла себя шалью.
— Дверь закрой, — попросила она. — А то сейчас с попкорном соберутся.
Тая послушно дернула на себя ручку, щелкнула замком.
— Эту слушаешь, значит, — очухался отец. — А я для тебя что? Место пустое?
Во рту стало тухло. Тая молча обогнула отца, молча же поравнялась с Груней. Встала рядом. Что делать дальше, понятно не было. Уйти к себе, наверное. Только ноги не шли.
— Спелись, — мерзко осклабившись, протянул отец. — Мать свою забыла совсем. Теперь меня не признаешь?
— Господи, Игорь, ты когда так опуститься успел? — Груня смотрела на него почти с сожалением, как на зацветший плесенью помидор, забытый в холодильнике. — Я и не думала, что так быстро это.
Отец тупо уставился на нее, закрыл глаза и открыл. Дернул на себя ворот пальто. Пуговица со скрипом отлетела и упала ему под ноги.
— Опустился, говоришь? — переспросил он, медленно съезжая по стене на пол. — Опустишься тут, когда ни один пес не хочет на себя ответственность брать. Все сам, все сам. А они, ублюдки такие, только переспрашивают…
Он бормотал все несвязнее. Нужно было поднять его и дотащить до дивана, пусть отсыпается. Но прикоснуться к нему было страшно. Вдруг он уже холодный и колючий, как старый сугроб? Как холодовик. Вдруг от папы в нем уже ничего не осталось?
— Девки эти? Вот чего они полезли? Весна им нужна! Это пока вы молодые, вам весна нужна, — он с трудом приподнял голову и посмотрел на Таю.
Белки его глаз были желтыми, как свет в больничном коридоре. Захотелось кричать. Тая дернулась было к нему, но Груня схватила ее за локоть. И Тая осталась стоять. Почему-то осталась стоять. Послушалась. Не смахнула с себя чужую руку. Или в этот момент, именно в этот, рука Груни стала единственно родной?
— Весна, — отец уронил голову на грудь. — Глупость какая… Не нашенское. Глупо. Зачем?
— Но они же их ни за что, — проговорила Тая и все-таки присела на корточки. — Понимаешь, убили за надпись на плакате. Это же зверство…
— Ты потом поймешь. — Веки стали слишком тяжелые, и отец закрыл глаза. — Когда лес рубят, щепки-то летят.
— Это же не щепки, — язык с трудом двигался во рту, словно бы это Тая была пьяной вусмерть. — Это же люди.
— Разницы никакой, — выдохнул отец ей в лицо.
Тая отпрянула — смесь запахов выдохшегося бухла, жирной закуски и больного тела ударила ей в нос крепче любого кулака. Хотя ее-то никогда и не били толком.
— Отойди от него, — попросила Груня. — Не надо, он же не понимает ничего…
— Обе… Обе пошли, — пробормотал отец в ответ, опуская поросший седой щетиной подбородок на грудь. — Не нужны мне. Я уже решил. Завтра. Завтра объявлю, никуда не денетесь…
Тая отползла к ногам Груни, прижалась к ним спиной. Задрала голову и посмотрела на нее так — снизу вверх. Зрачки у той расширились, нос обострился в клюв. Орлан, готовый защищать свое гнездо. Правда, от кого?
— Игорь, если ты это сделаешь, я от тебя уйду. И Таю заберу с собой, понял? — процедила Груня притихшему отцу куда-то в макушку.
Тот издал в ответ неразборчивый смешок:
— Из зимовья-то? Некуда. Некуда уходить будет.
И снова то ли засмеялся, то ли булькнул. Тая видела, как он пытается расстегнуть еще одну пуговицу. Как сбивчиво и хрипло дышит. Как опирается на пол свободной рукой, и локоть руки этой дрожит.
— Пойдем, — позвала Груня.
Тая с трудом поднялась, отступила в глубину коридора. Отец остался сидеть на полу, неловко вытянув ноги. Он дышал все тяжелее. Хрипел все громче.
— Сейчас я позвоню Леве, — проговорила Груня, отводя от него искаженное отвращением лицо. — Пусть приезжает, пусть уговаривает его лечь в рехаб. А мы пока свалим отсюда.
— А если он правду говорит? — не узнавая свой голос, спросила Тая.
Они стояли в темноте так близко, что почти соприкасались носами. От Груни пахло вином и тяжелым парфюмом. От Таи — перепуганным потом.
— Что не отпустит нас? — Груня положила тяжелую ладонь Тае на плечо.
— Нет. Что завтра он объявит, — Тая сглотнула и договорила: — Зимовье. Что завтра он объявит зимовье.
Отец начал заваливаться на сторону. Тая увидела это боковым зрением, но повернуться и посмотреть честно не смогла. Вцепилась в Груню, зашептала горячо:
— Что, если он завтра это сделает? Он же сказал, что сделает, слышала? А если он сейчас вырубится, то мы сможем упечь его в больницу, оттянем на время. Надо просто подождать. Он сам не согласится. Если в сознании будет, так?
Груня сощурилась, обдумывая, потом кивнула. Хрип становился все надрывнее.
— Партийцам зима не нужна, — медленно сказала Груня, оттесняя Таю вглубь квартиры. — Это Игорь фанатик. Без него никакого зимовья не начнут.
— Значит, просто немного подождем, — громко, лишь бы заглушить отцовский хрип, ответила ей Тая, отступая к спальне. — И сразу позвоним Леве.
— Иди, я с ним побуду, — одними губами проговорила Груня, все крепче запахиваясь в шаль.
Теперь она была скорбной птицей. Грифоном каким-нибудь. С длинной голой шеей. Тая схватилась за косяк двери в спальню, перетащила себя через порог, швырнула на кровать. Под подушкой лежали наушники, Тая засунула их глубоко внутрь раковин, сморгнула набежавшие слезы, выбрала альбом «Nevermind» и позволила Курту заглушить отцовский хрип: «I’m so happy ‘cause today I found my friends They’re in my head I’m so ugly, that’s okay, ‘cause so are you broke our mirrors»[8].
Груня растормошила ее посреди бесконечного «yeah». Тая разлепила глаза, села на кровати, опустила ноги на ледяной пол. Груня говорила ей что-то, некрасиво раззявя рот.
«Он не дышит», — прочитала Тая по ее губам с размазанной помадой.
Он не дышит. Он не дышит. Они подождали, и вот он не дышит. Надо было подождать, чтобы он перестал. Перестал. Тая вынула наушники и отбросила от себя. Курт еще кричал, обращаясь в белый шум.
— Он не дышит. Он не дышит. Он не дышит, — все повторяла и повторяла Груня.
Тае хотелось ударить ее по лицу, лишь бы она заткнулась. Без отцовского хрипа квартира выстудилась тишиной. Нужно было разорвать ее. Нужно было закричать, но крика в Тае не было. Она набрала Леву, тот ответил почти сразу.
— Он не дышит, — повторила Тая вслед за Груниными губами. — Он больше не дышит.
Лева сбросил вызов, ничего не ответив. От отделения партии до дома ему было ехать минут пятнадцать под вой сирены, разгоняя случайных прохожих, вдавливая другие машины к обочинам. Пятнадцать минут — это еще три песни. Тая отыскала наушники и вернула их на место. Пока Курт рычал ей прямо в мозг про бухло, одиночество и боль, Тая лежала закрыв глаза. Как бы громко ни было вокруг, без папиного хрипа воцарилась тишина. Выстуженная, как зимовье, которому теперь не суждено было начаться.