«План простой, план простой, план простой», — повторяла про себя Нюта, шагая по проходу между рядами. Она чувствовала на себе взгляды — заинтересованные, ленивые, настороженные, скучающие. Она слышала голоса — шепот, смешки, обрывки фраз. Чужие запахи — дорогой и сладкий парфюм, пот, одеколон, мыло и порошок. Коньяк, выдохшееся игристое, жирная еда, крепкий кофе. Чужое тепло. Чужое присутствие.

Кажется, Лысин пригласил на собрание всех партийцев, до которых смог дотянуться. Нюта даже не знала, что их так много. Чем они занимаются, когда не сидят на сборищах, чтобы потом поесть на фуршете? Или это и есть их работа? Сидеть рядком, стараясь не уснуть. Нюта попыталась разозлиться, впечатала ногу в ботинке в пол, но почувствовала одно лишь отвращение. Нашла среди сидящих в первом ряду Лысина. Тот перехватил ее взгляд и ободряюще улыбнулся. Но вид у него был помятый. Тая говорила, что он пил не просыхая весь месяц подготовки. Нюта расправила плечи, схватилась за край трибуны и зашла за нее как за хирургический стол — так ярко светил направленный ей в лицо прожектор.

— Будет так, как ты решишь, — шепнула Тая, провожая Нюту к дверям оранжереи. — Я рядом.

Она и правда стояла с правого бока, чуть в стороне от рядов стульев, заполненных партийцами. Волосы выбились из пучка, и кудряшки светились в лучах ламп, направленных вверх по стволам пальм. Самая большая — восьмидесятилетняя девочка — именно сегодня приготовилась зацвести. Нюта видела ее налитый соком бутон. Буквально пара дней. Жалко, что не успеет. Нюта сглотнула и склонилась над микрофоном.

— Добрый день, спасибо, что пришли, — начала она.

Десять экземпляров из экспериментальных контейнеров они выбирали сегодня утром. Кеша приехал раньше и прислал Нюте короткое сообщение: расцвели. Нюта заставила себя подняться с измятой постели — сегодня Тая уехала ночевать домой, утром за ней должен был приехать лично Лысин. Так что Нюта проворочалась до звонка будильника. Перед глазами мелькали то нарциссы в рассадных контейнерах, то обломки стеклянной крыши, иссекающие листья пальмы.

Измученное тело не хотело держать на себе чугунную голову. Нюта умылась ледяной водой, попробовала хоть немного подкрасить лицо, но получилось только хуже. Из зеркала смотрел труп, прошедший процедуру подготовки к прощанию руками самого дешевого ритуального агентства. Нюта отделила себя от отражения в зеркале, натянула подготовленную с вечера одежду и поехала в институт. По дороге она подсчитала билборды с агиткой — шестнадцать плакатов, чествующих зимовье. Посмотрим, что они будут транслировать на обратной дороге. Если эта обратная дорога когда-нибудь случится.

Уже в теплице Нюта погрела пальцы дыханием и медленно подошла к рассадочному контейнеру. На ощупь пластмассовый бок был прохладным. Нюта машинально поправила тепловую лампу, чтобы луч светил прямо на распустившиеся нарциссы. Втянула воздух, тот чуть уловимо пах цветами. Лепестки их казались особенно глянцевыми. Как на картинке. Нюта наклонилась ближе. Цветы стояли вровень. Ослепительно-желтые, с пыльцой на рыльцах. Как настоящие, не отличишь. Но отчего-то их вид вызвал в Нюте не радость, а оторопь. Она тряхнула головой. Раз-два-три-четыре.

— Десять, — тихо проговорил Кеша. — Думаю, мы сейчас выкопаем десять самых крепких, как раз будет целая клумба. Эти, — он кивнул в сторону оранжереи, где только начинали расставлять стулья, — будут в восторге. Уже спрашивали, когда можно провести съемку. А дальше по плану.

План был простой. Начать заседание, представиться и пообещать, что сегодня достопочтимой публике будет презентован не только экспериментальный образец, но целая популяция морозостойких нарциссов, выращенная под ее, Анны Синициной, чутким надзором. А это, уважаемые товарищи, начало нового этапа. Это первый успешный опыт выращивания амарилловых с начала зимовья. А там и до свеженькой картошки в мундире недалеко. Вы чуток подождите, я сейчас схожу за нарциссами в подсобку. А дальше вы уже сможете потрогать их, понюхать и даже попробовать. Тут воцарится благоговейная тишина, Нюта отойдет от трибуны, улыбнется замершему в предвкушении Лысину и скроется в подсобке. Тая схватит Груню и под предлогом срочного звонка выведет наружу. Нюта пробежит по коридору через теплицы на улицу. Им хватит двух минут. А на третью Шурка взорвет бомбу. Не зря же он с боем вписался в состав наряда холодовиков, отвечающих за охрану собрания. Не зря же он рассовал пластмассовые коробочки по углам оранжереи, обходом и осмотром которой заправлял с раннего утра. Все, чтобы разнести оранжерею в месиво из стекла и бетона. И все партийцы, все эти сытые морды, все эти преступники и нелюди. Все они перемелются в труху. А вместе с ними и восьмидесятилетняя пальма. И ростки сои. И суккуленты. И даже дурацкий спатифиллум, стоящий в кадках то тут, то там.

Нюта тяжело сглотнула, этот звук разнесся по оранжерее через колонки. Пауза затягивалась. Нюта глянула на Лысина, тот чуть приподнял брови, пока ободряюще, но уже нервно.

— Сегодня важный день, — с трудом нашла слова Нюта. — Мы с вами подошли к порогу, который так долго ждали. Ради которого много и упорно трудилось множество людей…

Пальма тихонько качала глянцевыми листьями. Она росла здесь бесконечные десятилетия. Пережила войны, кризисы, перевороты. Пережила все, чтобы сегодня быть разорванной взрывной волной. Нюта потянулась к стакану воды, рука у нее мелко дрожала. Эй, Земля, как тебе такие развлечения? Нюта сделала глоток, заслонилась от луча прожектора и отыскала в толпе сотрудников института Таю. Та не сводила с нее напряженного взгляда. Такая любовь убьет мир, да? Нюта схватилась за этот взгляд, оперлась, чтобы отдышаться. Но сделать глубокий вдох не получилось, грудь сдавило. И Нюта просто покачала головой. Один раз. Другой. По лицу Таи пробежала судорога. Она поняла без слов. Закусила губу, кивнула и отступила куда-то вбок и назад. Наверное, предупредить Шурика об отмене. Он стоял позади в цепочке холодовиков в одинаковых балаклавах.

Нюта судорожно втянула в себя воздух. Теперь он легко заполнил грудь, которую больше не стискивали невидимые лапища. Вот так просто. Нужно было сделать выбор, чтобы стало возможно дышать. И слова сами начали складываться в осмысленные предложения.

— Да, сегодня важный день, — повторила Нюта и даже улыбнулась Лысину. — Сегодня я готова официально заявить, что никаких морозостойких растений наш институт произвести не смог. И не сможет. Да, мы вывели десяток цветущих нарциссов. И что? Температуры были положительные, а усилия, что мы приложили, невозможно масштабировать под производственные объемы. Все это невыполнимая задача, — она говорила все быстрее и увереннее. — Морозостойких растений не существует. Как и вечной зимы не бывает. Потому что зима — это смерть всему живому, слышите?

Пока она говорила, Лысин медленно поднимался со стула. А к Нюте уже бежали два холодовика. За ними маячили остальные — белоснежные балаклавы поверх безразличных лиц. Партийцы оживленно оглядывались, переспрашивали друг друга, округляли глаза. Нюта попыталась разглядеть среди них Груню, но не смогла, перед глазами все расплывалось.

— Весна неизбежна! — успела крикнуть она перед тем, как отключили ее микрофон.

— Идиотка, — выдохнул Лысин, рывком вытаскивая ее из-за трибуны. — Какая же идиотка.

— Весна неизбежна, — улыбаясь, ответила ему Нюта, зная, что будет дальше.

Ее ударил подбежавший холодовик. Кулаком в лицо. Кровь брызнула ему на балаклаву. Второй опустил тяжелые руки ей на плечи, заставляя сгорбиться, словно в почтительном поклоне. Теперь Нюта видела только начищенные носы ботинок Лысина и две пары белых берцев, что топтались перед ней.

— В машину ее и в отделение, я скоро приеду, — отдал приказ Лысин, мигом вернувший себе обычную невозмутимость. — Здесь никаких разборок, просто увести.

— Будет сдела… — начал было холодовик, но его заглушил испуганный рокот.

Нюта почувствовала, как слабеет хватка злых рук на ее плечах, и рывком выпрямилась. По проходу между встревоженных партийцев шла Тая. Полы куртки распахнулись, дурацкий вязаный смайлик лыбился с груди ее свитера. В вытянутых перед собой руках она держала пистолет с красным стикером на рукояти. Шуркин, — отстраненно подумала Нюта.

— Тася, ну ты-то куда? — спросил Лысин, делая шаг ей навстречу.

Он даже руки распахнул, словно бы хотел обнять ее. Словно бы к ним не бежали холодовики. Словно бы женщина, сидящая в первом ряду, не пучила на них густо накрашенные глаза, а ее сосед, толстый мужик в узком пиджаке, не хватался за сердце. Словно бы пистолет в руках Таи был глупой игрушкой. Глупой игрушкой, умеющей стрелять. Нюта заткнула уши раньше, чем раздался первый выстрел. За ним сразу второй. Лысин повалился навзничь прямо к ногам холодовиков. Тая выронила пистолет и осталась стоять в проходе, смайл на ее груди победно ухмылялся. Нужно было броситься к ней. Обнять, укрыть собой. Нужно было рвануть, но ту долю секунды, что они еще были свободны, Нюта осталась стоять, затыкая оглушенные уши. Осталась стоять и смотреть, как победно улыбается Тая, а веснушки проступают на ее побледневшем лице.

Таю сбили с ног раньше, чем холодовик рядом с Нютой наконец очнулся, скрутил ее и поволок по полу в сторону выхода из оранжереи, расталкивая толпящихся партийцев. Их крики проникали в Нюту через звенящий вакуум в ушах. Она упиралась, рвалась обратно. Кажется, визжала и пыталась кусаться, но быстро получила по лицу от второго холодовика, идущего за ними следом.

Уже в дверях Нюта сумела вывернуться так, чтобы все-таки обернуться. Таю почти не было видно за холодовиками, сгрудившимися над ней. Они просто пинали что-то лежащее на полу. Их белые берцы просто выпачкались в крови. Их напряженные спины просто двигались в такт ударам. Нюта рванула к ним, но сил не хватило.

— До ночи не доживешь, — бросил ей в лицо тот холодовик, чья балаклава вся была усеяна брызгами крови. — Слышишь меня, сука? У тебя теперь прямой билет в морозилку, усекла?

Нюта оторвала от лица ладонь, изумилась мельком, как много крови может натечь из одного разбитого носа, провела языком по зубам и снова удивилась — все на месте, надо же. В одной рубашке должно было быть холодно, но тело отделилось от чувствования. Не подавало никаких сигналов. Наверное, готовилось к скорой встрече с отчаянным морозом в камере дознания. Все эти мысли Нюта думала, пока ее руки скрепляли наручниками, пока ее тело паковали в машину, пока эта машина выезжала со двора института, лишь бы не думать о теле Таи, раскинутом на полу оранжереи прямо на проходе между суккулентами и пальмовыми. Лишь бы прогнать из головы чавкающий звук ударов, который не заглушил даже панический рокот целой толпы перепуганных партийцев. Только бы не. Город за окном жил так, будто ничего не случилось. Никаких листовок и взрывов. Никаких волнений. Абсолютное тупое равнодушие. Нюте хотелось закричать, но из носа в горло стекала кровь, не давала как следует вдохнуть. А для крика нужен воздух. Одной боли недостаточно. В ушах медленно прояснялось. Через звон стали проникать голоса холодовиков.

— Выруби, блядь, — буркнул тот, в окровавленной балаклаве, тому, который вел машину. — Опять радио накрылось.

И Нюта услышала мерный белый шум, идущий из динамиков.

— Так не положено, — ответил водитель. — Это ж служебная волна, мало ли что…

— Тебе что, на сегодня мало, что ли? — хохотнул второй.

От их светской беседы стало совсем невыносимо. Нюта изогнулась, чтобы прижаться пульсирующим носом к холодному стеклу. Стиснутые наручниками запястья обожгло болью.

— Не рыпайся там, — прикрикнул на нее водитель.

А второй начал переключать волны радио, шум стал только громче. Машина свернула с основной дороги на боковую, еще чуть- чуть — и окажутся в отделении. Нюта знала эти места. Здесь они со Славиком прогуливали пары, чтобы покататься на велосипедах. Их можно было арендовать прямо в сквере, вон, до сих пор стоит ларек проката, правда заколоченный. Там еще была смешная девчонка на выдаче. Лизавета, кажется, они со Славиком все спорили, кому больше та строит глазки. Нюта всхлипнула бы, но нос окончательно распух и перестал дышать. Белый шум наконец затих, и из динамика раздался ясный и четкий голос. Нюта дернулась и подалась ему навстречу.

— На связи освободительное движение «Вместе», — говорил Славик, чуть проглатывая окончания, у него всегда так было, когда он волновался. — Я выступаю от имени всех несогласных с режимом Партии холода.

— Чего, бля?.. — только и выдохнул холодовик, а который — Нюта уже не разбирала, для нее они оба перестали существовать.

Голос Славика заполнил всю машину. Да что машину. Он заполнил всю Нюту. Ее уши, ее голову, ее тело. Каждую полость. Голос Славика она узнала бы из сотни других голосов. Голос Славика она бы не перепутала. Или перепутала бы? Ведь уже перепутала однажды.

— Сегодня в страну был возвращен доступ в свободный интернет, — говорил Славик, и Нюте отчаянно хотелось, чтобы это был правда он. — А вместе с ним и доступ к правдивой информации о преступлениях режима Партии холода.

— Чего, бля?! — снова встрял холодовик, но Славика было не заглушить.

— Включите телевизор, зайдите на любой сайт, выгляните в окно. Сегодня во всех ресурсах будет только одно — правда.

Нюта развернулась к окну так резко, что щелкнуло в шее. На билбордах, изо дня в день транслирующих одну только зимнюю агитку, теперь красовались фотографии чахлых кустиков сои. Нюта знала их. Нюта сама их растила и пропалывала. Нюта сама фотографировала их в теплице института. Соя сменилась снимками пустых складов и полок магазинов. Полки уступили место хранилищу с жалкими остатками зерна.

— Партия холода обрекла вас всех на голод. За дни зимовья у них не получилось вырастить ничего живого. Потому что вечная зима — это вечная смерть. — Голос Славика оборвался, но он продолжил: — Но вы не одни. Мы вместе. И вместе мы отменим зимовье. Не бойтесь. Весна неизбежна.

Холодовик остановил машину под одним из экранов. Щелкнули замки в дверях. Тот, что был в балаклаве со следами Нютиной крови, выскочил наружу и встал под билбордом, запрокинув голову. Водитель повернулся к Нюте. Через прорези его глаза казались темными провалами. Испуганными провалами. Славик продолжал говорить из динамика:

— Мы призываем всех оставшихся выйти на улицу, я призываю всех уехавших вернуться и присоединиться к ним. Мы — «Вместе». Только вместе мы сможем отменить зимовье.

— Это что же? — хрипло спросил холодовик, кивнул в сторону билборда: — Мы все тут с голоду сдохнем?

— Теперь нет, — ответила Нюта и кивнула в сторону двери. — Выпусти меня.

Водитель подумал и выбрался из машины. Славик из динамика начал свою речь заново. Нюта не стала переслушивать. Она вывалилась из открывшейся перед ней дверцы. Протянула холодовику сцепленные наручниками запястья, и тот послушно ее освободил. Все — молча. Все — под голос Славика, раздающийся сразу отовсюду. Нюта сделала пару шагов и опустилась в сугроб. Кровь из носа закапала прямо в снег.

— На связи освободительное движение «Вместе», — повторял и повторял Славик из уличных громкоговорителей.

Нюта запустила пальцы в лунки, прожженные в сугробе ее горячей кровью. Дотянулась до мерзлой земли. Ощупала ее осторожными движениями, как щупала пророщенную сою. Погладила ее так же, как затылок Таи, пока та спала, отвернувшись лицом в стене. Прямо под окровавленными пальцами Нюты из мертвой земли начали пробиваться живые бугорки. Нюта встала на колени и принялась раскидывать снег.

— Ты что творишь?.. — вскинулся один из холодовиков. — Смотри, что она творит!

— Да забей, — отмахнулся от него второй.

Нюта их не слышала. Из земли, согретой ее кровью, пробивались ростки нарциссов. Живых и настоящих, как чудо, которое все-таки произошло.

На старое кладбище они договорились отправиться пораньше, чтобы никто им не помешал. Ограничения по перемещениям уже сняли, но к шатающимся по глухомани вопросы возникали в любые времена. В переходные особенно.

— Я все-таки хочу поехать с вами, — повторил Лева и даже ноги спустил с кровати.

Нюта старательно не смотрела на его культи. Лева почти уже научился надевать протезы самостоятельно. И ЛФК давалось ему вполне успешно. Но для вылазки за город этого было мало.

— Лев, давай без геройств, — попросила Нюта. — Тем более что основное прощание будет на следующей неделе. И в городе. А это так. Скорее для Груни…

Лева закусил губу, уставился в окно. Спросил хрипло:

— Ты сама как? Тебе это не перебор?

Это был запрещенный вопрос. Нюта старалась самой себе его не задавать. Как она? Никак. Не перебор ли ей это все? А что такое перебор? Перебор ли ей было зимовье? Или последние три месяца? Перебор ли был наблюдать из окна квартиры в сталинской высотке, ставшей негласным штабом движения «Вместе», как тысячи людей выходят на улицы с нарисованными цветами в руках? Как тысячи людей скандируют:

— Весна!

А потом:

— Вместе!

И снова:

— Весна!

Как аэропорты ломятся от вернувшихся уехавших, как в чемоданах у них розы, герберы, гвоздики и георгины. Как люди проходят границы пешком. Как едут в загруженных цветами машинах. Как одни отдают другим букеты. Как те прижимают нежные бутоны к щекам.

— Тебе на улицу пока нельзя, — повторяла Груня, черная от усталости. — Этих ублюдков там еще достаточно, а тебя знают в лицо.

— Нют, — просил Славик, — я тебя очень прошу — поберегись.

«Вот же вы спелись», — хотелось ответить им, но слова пока плохо выходили из Нюты, хуже только слезы, и она просто кивала.

Волнения длились три недели. Партия холода пыталась ввести войска, но все силы были собраны на восстановительных работах, так просто не перебросишь. Местные холодовики переходили на сторону митингующих. «Весенние гулянья», как называли происходящее свободные СМИ, вернувшиеся вместе со свободным интернетом, вспыхивали по городам одно за одним. Больше всего Нюта переживала за маму — как бы та не попала под ноги этим самым гуляньям. Звонить было страшно, слова не складывались в сообщения. Мама не выдержала первой.

— Нюточка, — голос у нее был испуганный, — ты же дома сидишь?

— Дома, — почти не соврала Нюта, просто не стала уточнять, что не у себя.

— Нюточка, а это Славик, что ли, твой?.. Ну там.

— Славик, — тут врать не пришлось.

Мама то ли всхлипнула, то ли сдавленно охнула. Сказала чуть хрипло:

— Знаешь, дочка, сейчас подождать надо. Оно все само образуется. Там люди большие, они лучше знают, как должно быть… Без нас с тобой разберутся.

— Нет никаких больших людей, мам. — На языке стало горько. — Никого нет, кроме нас с тобой. Соседей твоих. Ребят из моего института. Тех, кто сейчас на гулянья вышел. Никаких больших людей, все мы обычные. И нам решать, как должно быть. И как будет.

Мама не ответила. Помолчали еще.

— Зато Димасик теперь домой приедет, — примирительно проговорила Нюта. — Ты обязательно его за меня обними.

Закончила вызов и прижалась лбом к холодному стеклу.

— Отменили, — наконец выдохнул Витя, мониторивший новостные сводки, пока Нюта день за днем сидела в спальне Таи и ждала. — Все. Зимовье закончилось.

И вот тогда Нюта заплакала. Слезы хлынули, вымывая из нее остатки снега. Все вокруг пахло Таей, помнило Таю, было Таей, а теперь осталось после нее, чтобы Нюте было во что зарываться лицом. Иногда приходил Славик, просил ее поесть и поговорить с ним. Но все на ходу. Если ты лицо освободительного движения, то свободного времени у тебя не так уж и много.

Живой и настоящий Славик продолжал быть немного ненастоящим. Цифровым и зыбким, хотя его можно было потрогать. Даже обнять. Можно, но не хотелось. Нюта всматривалась в него — знакомые черты, футболка с маяком, загорелая кожа, легкая щетина — и все ждала, что его лицо превратится в резиновую маску и сползет с фальшивого черепа.

— Как так получилось вообще? — все-таки спросила Нюта без особого интереса, просто чтобы занять время.

— Я сразу понял, что моя схема обхода запретов изнутри не сработала, — признался он, отводя глаза. — И вернуться уже не мог, и с тобой связаться. Все искал варианты, как бы обойти блокировку снаружи. Нас таких много было, пытающихся как-то помочь снаружи. Не хватало только лазейки. Ну а потом ваша девчонка нагрянула, я сначала подумал, что провокация, но она настойчивая, не откажешь. Флешку притащила, сумасшедшая, конечно. Еще и беременная. Коды доступа, схемы маршрутизации, материалы… А дальше оно уже как-то само.

— Ага, — пробормотала Нюта и отвернулась к окну.

— Я боялся, что не успею к тебе, — шепотом закончил Славик.

— Ты герой, Слав. И все сделал правильно. Это я налажала.

Славик, конечно, принялся спорить, но Нюта уже не слушала. Слезы затекали в уши, булькали там и переливались. Легче становилось только в больничной палате у Левы. Ему почти сразу ампутировали правую ступню и левую голень до колена. Врачи считали, что это он еще легко отделался после заточения в морозилке. Его успели найти и вытащить буквально в последний момент. Теперь Лева учился ходить на протезах. Рядом с ним можно было плакать и ничего не объяснять. А зачем, если они оказались в одной точке.

— Я должна была действовать по плану, — призналась ему Нюта. — Шурик бы взорвал оранжерею, Лысин бы погиб, а Тая нет. Это я виновата.

— Ты сделала так, как посчитала правильным, — Лева даже не пытался ее утешить. — И Тая сделала так, как решила. Здесь нет других вариантов.

— Витя меня ненавидит теперь.

— Ну и что? Он тебе никто.

Свет из больничного коридора падал Леве на лицо, делая его старше и злее. На прощание Нюта обнимала его за худые плечи, и он обнимал ее в ответ — сжимал коротко и отпускал.

— Передай Груне, что я прошу отставку, — попросил Лева, когда она уезжала от него в ночи. — Выпишут — и уеду. Не смогу здесь остаться.

— А куда? — спросила Нюта, застывая в дверях.

Лева улыбнулся, но глаза остались тоскливыми.

— Куда-нибудь, мир большой. Снова большой.

И Нюте отчаянно захотелось попроситься с ним вместе. Куда-нибудь. В любую другую точку большого мира. Но ее место было тут — в институте, где нужно было еще придумать, как быстро и эффективно вернуть все, что было уничтожено холодом. Возродить погибшее из-за людского страха перед смертью. Кеша уже вовсю руководил работами по восстановлению растительного покрова — он сам придумал название новой программы института. И сам же ее возглавил. Писал теперь Нюте: «ты когда уже? ты возвращаться собираешься? слышишь, выходи с понедельника, с этого или с любого».

— Ты же знаешь, что не обязана тут оставаться? — спросил Лева, внимательно разглядывая ее.

Нюта сглотнула ответ вместе с комком, вставшим в горле. Кивнула и вышла из палаты.

Груня ждала ее на парковке.

— Не подниметесь к нему? — спросила Нюта, забираясь в машину.

— Он со мной не разговаривает. — Груня курила, выпуская в машину клубы дыма. — Я прихожу, а он тупо смотрит в стену и не реагирует. Считает, что это я ее не сберегла.

Нюта не нашлась что ответить. Так они и ехали в тишине через город, успевший заново обрасти яркими вывесками и рекламными баннерами.

— Быстро все заживает, да? — спросила Груня, останавливаясь на парковке кладбища.

— Вокруг, может быть, — откликнулась Нюта.

Груня покачала головой, потянулась к заднему сиденью и достала из сумки небольшую урну — округлую, с шершавыми боками. Нюта провела по ней пальцем и отдернула руку.

— Пойдемте.

Они шли по дорожке между оградок. Ноги так и норовили провалиться в рыхлый снег. Груня не оборачивалась и шагала, держа спину пронзительно прямой. Нюта спешила за ней и, пока шла, ни о чем не думала. И даже когда Груня остановилась рядом с могилой мамы Таи, и даже когда присела у камня и принялась раскапывать ямку рядом с ним, Нюта ни о чем не думала. Может, только о том, как смешно Тая морщила нос, а веснушки проступали на бледной коже. И как она трогала языком сколотый уголок зуба. И как варила кофе, пританцовывая у джезвы с длинной ручкой.

— Отдыхай, моя девочка, — хрипло выдохнула Груня, ссыпая прах в получившуюся ямку. — Ты бы хотела быть рядом с мамой. Значит, будь.

Нюта всхлипнула, но сдержалась. Веснушки, улыбка, кофе, дурацкие шутки, сухие горячие пальцы. Все это обратилось в прах. Часть его будет лежать здесь. В ямке, которую сейчас засыпает Груня. Часть останется в урне, чтобы стоять в колумбарии рядом с отцом. Так решила Груня. Она вправе решать.

— Слушай, — сказала Груня, поднимаясь и легонько сжимая холодные пальцы Нюты своими. — Хватит уже себя винить.

— Ну я же правда виновата.

— Ты, мы, все. Я вот должна была приехать в оранжерею, а решила проконтролировать узел доступа к экранам. Или Шурка! Как он вообще мог передать ей пистолет? А Радионов твой? Не свяжись он с «Оттепелью», Лева остался бы на свободе и Тая, конечно, не вляпалась бы в идиотский план со взрывом. Ну и что теперь? — Груня пожала плечами, с них осыпался мелкий снег и упал на рыхлый, лежащий под их ногами. — Либо тогда нам всем из окна выходить, либо делать уже что-нибудь путное. Надоело до тошноты пустое нытье.

Нюта шумно втянула воздух носом, выдохнула ртом. Только бы не расплакаться. Пахло талой водой и мокрым деревом. В прозрачном свете деревья тихонько покачивали голыми ветками. Нюта присмотрелась: кора гладкая, зеленовато-серая, ствол колосовидный, метров двадцать высотой, крона плакучая, вон какие ветви длинные, почти утопают в наваленном у корней снеге. Деревьев много, стоят кучно, но не толкаются. Значит, осинник.

— Пойдем? — спросила Груня, возвращаясь на протоптанную ими дорожку. — У меня все ноги мокрые, кошмар.

— Как думаете, что будет дальше?

Груня обернулась. Из расстегнутого воротника дубленки выскользнула цепочка. Без кольца она выглядела почти невесомой.

— Думаю, будет апрель.