Наступил август. Природа продолжала буйное свое цветение, воздух в Талашкине был свеж и наполнен покоем, однако отдых Ольги Георгиевны подходил к концу, через три дня был назначен отъезд. Базанкур думала об этом с грустью. Приедет в Петербург, погрузится в свои дела, забудет о нынешней счастливой беззаботности. В последнюю неделю она старалась наслаждаться каждым днем. Социальное напряжение, отравлявшее ей отдых вначале ее пребывания в Талашкине — та дистанция, которую она чувствовала между собой и богатыми, типа Рябушинских, и знаменитыми, типа Рериха, и которая ее напрягала — ушло, потому что многие разъехались, вновь прибывшие имели средний социальный статус. Ольга Георгиевна наслаждалась прекрасной природой, покоем и отдыхала. Гуляла она теперь преимущественно с княгиней Суворовой — Рымницкой. Пожилая дама очень интересно говорила о своей молодости, о встречах в салонах, действующими лицами ее рассказов были даже цари. Две из княгининых историй Базанкур записала в свой дневник. Она, конечно, помнила слова Тенишевой и Четвертинской о бурной молодости Елизаветы Ивановны. Но сейчас эта дама казалась ей совершенно безопасной и даже милой; бывшая великосветская красавица не скрывала присущего ей в молодости авантюризма, однако в нынешних обстоятельствах он не представлялся Ольге безнравственным.

По-прежнему талашкинцы собирались после ужина в гостиной, читали вслух статьи, обсуждали. Один раз попросили Ольгу Георгиевну сыграть на фортепьяно, она сыграла, воспринята была ее игра хорошо — и гости, и хозяева хвалили. Порой в гостиной просто сплетничали. Много внимания уделяли судьбе Скрыни, все сочувствовали борьбе Тенишевой за «Русскую старину», обсуждали перипетии этой борьбы, при этом, разумеется, высказывали княгине горячую поддержку.

Четвертинская и Тенишева теперь редко прогуливались по парку. Тенишева уже не только утреннее время, но и послеобеденное тратила на работу над своими воспоминаниями — спешила закончить, Четвертинская много занималась хозяйственными делами — по ее инициативе перестраивали по новейшим американским образцам коровник. Однако начало августа было решено отметить пикником. Принять участие пожелали, кроме хозяек и Лидина, писательница Ланская, журналистка Базанкур, историк барон де Бай да соседи — владельцы села Кощино князь и княгиня Оболенские. В качестве горничной поехала Лиза.

Поскольку собрались надолго и с едой, заложили два экипажа, оба четверней. Кучером на один уселась Четвертинская, на другой Лидин. Погода стояла сухая, солнце уже приобрело тот мягкий теплый колорит, какой отличает август. Нескошенная трава вдоль лесной дороги слегка пожухла, но сохраняла преимущественно зеленый оттенок, а деревья и вовсе радовали свежестью листвы.

Ольга Георгиевна смотрела на этот пейзаж и не могла насмотреться. Когда-то теперь снова увидит? Через два дня она уедет из этих благословенных мест. Ее попутчики тоже молчали, любуясь природой — некоторые впервые ехали по этой дороге. Впрочем, путь был недолгий: что такое двенадцать верст для четверки сильных лошадей?

Трава в заливных лугах была уже скошена. Короткие буровато-зеленые остья, слегка подросшие после покоса (такую траву называют отава), при прикосновении оказывались неожиданно мягкими, шелковистыми. На них постелили скатерть, Лиза расставила угощение. В качестве спиртного напитка разлили по бокалам из графинчика сидр, который повар Тенишевой готовил из местных фруктов — он был приятного слегка терпкого вкуса и давал легкое быстро проходящее опьянение. Екатерина Четвертинская предложила тост за успех с передачей городу Скрыни. Очередной суд с Жиркевичем был решен в пользу Тенишевой — сообщила Четвертинская, и это событие вызвало всеобщее ликование.

— Этот человек издергал мою душу, нанес мне множество мелких оскорблений, совершенно незаслуженных, — жаловалась Мария Клавдиевна.

— Он как злобная муха, — трудно отвязаться от такого мелкого и назойливого человека, — вторил ей Лидин.

— Если покупка православной старины ради ее сохранения — кощунство, как утверждает Жиркевич, то откуда возник отдел икон в Третьяковской галерее или Христианский отдел музея Александра Третьего? — вставила и Базанкур. –

— Да, из его некомпетентных разглагольствований можно сделать абсурдный вывод, что священную старину вообще сохранять нельзя! — подхватила Четвертинская.

Потом пошли другие темы. Ольга Георгиевна произнесла тост за Талашкино и его хозяек Марию Клавдиевну и Екатерину Константиновну.

— Мне редко в жизни так везло, приглашение в Талашкино поступило удивительно вовремя! — сказала она. — Я нуждалась в этом отдыхе, и никто другой не смог и не захотел бы мне помочь. Так вовремя и сильно мне помогали всего два раз в жизни: почти десять лет назад писательница Лухманова поддержала меня в тяжелый период и вот сейчас княгиня Тенишева!

Этим летом Ольга особенно часто вспоминала Лухманову, умершую два года назад, — и всегда рядом с Тенишевой. Чувство благодарности Надежде Александровне, протянувшей ей руку помощи в драматический момент начала ее одиночества, перекликалось с также весьма своевременной помощью Марии Клавдиевны.

— Нам тоже было приятно видеть вас здесь, — откликнулась Святополк-Четвертинская. — Вы оживили наши досуги своей эрудицией и вообще хорошо вписались в общество друзей Талашкина.

— Мне будет вас не хватать! — воскликнула одна из гостей, писательница Ланская, она уже две недели жила в Талашкине. — С кем мне теперь вести интересные разговоры о Розанове?! Все заняты более важными делами, а мы с вами, две дачницы, могли все утро гулять по парку и вести свои беседы.

— Я надеюсь, что это не последняя наша встреча, дорогая Ольга Георгиевна, и вы еще приедете в Талашкино! — заключила Тенишева.

Вернулись только к ужину. А после ужина уже в сумерках (день становился все короче) Ольга Георгиевна пошла прогуляться и бросила мелкую монетку в пруд: говорят, это нужно для того, чтобы закрепить связь с местом и сделать возможным возвращение. Базанкур, конечно, не верила в приметы. Просто так, со слабой надеждой на что-то, бросила монетку.

Через два дня кучер Василий вез ее в Смоленск на вокзал. На повороте при выезде из имения ей захотелось помахать рукой деревянному Идолу с пустой скамейкой, на которой они не раз сиживали с Четвертинской или Тенишевой, но она постеснялась кучера: Василий ее не понял бы.