Когда я попрощалась с материнским домом и села в большой красный паланкин, чтобы меня отвезли в дом мужа, я ни секунды не думала, что могу ему не понравиться. Припомнив свой маленький рост, изящное телосложение и овальное лицо, на которое приятно смотреть, я втайне порадовалась. По крайней мере, моя внешность его не разочарует.

Во время винной церемонии я украдкой взглянула на будущего супруга из-под красной бахромы вуали. Он стоял рядом в своем строгом черном костюме иностранного кроя, высокий и прямой, как молодой бамбук. Сердце мое похолодело и вспыхнуло одновременно. Я надеялась поймать его взгляд сквозь вуаль. Напрасно: он даже не повернул головы. Мы выпили по чаше вина и поклонились табличкам его предков. Затем я вместе с ним преклонила колени перед его августейшими родителями. Отныне я стала их дочерью, навсегда покинув свою семью и клан. Мой муж так ни разу на меня и не посмотрел.

Вечером, когда шум празднования и дружеские шутки стихли, я сидела одна на диване в супружеской спальне. Меня сковало от страха. Настал час, который я представляла всю жизнь, которого боялась и ждала, – час, когда супруг впервые посмотрит мне в глаза, и мы останемся наедине. Я сжала похолодевшие руки на коленях. Наконец вошел он, высокий и мрачный в своей чужеземной одежде. Приблизившись, он молча поднял вуаль и долго на меня смотрел. Так состоялось наше знакомство. Затем он взял мою ледяную ладонь в свои. Я вспомнила мудрое наставление матери:

«Воздерживайся от излишней пылкости. Лучше терпкая горечь вина, чем приторная сладость меда. В этом случае его желание никогда не угаснет».

Поэтому я не спешила отвечать на его жест. Он тут же отнял руку и вновь бросил на меня внимательный взгляд, а потом со всей серьезностью заговорил. Я не сразу поняла смысл обращенных ко мне слов, зачарованно слушая глубокий мужественный голос и краснея с головы до ног. Затем его слова привели меня в изумление. Что он такое говорит?

– Нельзя ожидать, чтобы ты чувствовала влечение к человеку, которого видишь впервые, как и я тебя. Нас обоих принудили к этому браку. До сих пор мы ничего не могли поделать. Однако теперь мы одни, и в нашей власти устроить собственную жизнь по своему усмотрению. Что до меня, я придерживаюсь новых взглядов и намерен считать тебя во всем равной себе. Я никогда не стану принуждать тебя к чему-либо. Ты не моя собственность, не мое имущество. Если хочешь, будем друзьями.

Вот какие слова я услышала в первую брачную ночь. Пораженная до глубины души, я не сразу поняла их значение. Быть равной? Как такое возможно? Разве я не жена ему? Кто, если не он, укажет мне, что делать? Не он ли мой законный господин? Меня не принуждали выходить за него… Что еще мне оставалось, кроме брака? Могла ли я выйти замуж иначе, как по решению родителей? И за кого, если не за человека, с которым была обручена всю жизнь? Все произошло согласно нашим обычаям. Я не понимала, где здесь принуждение.

Затем его слова опять вспыхнули у меня в мозгу: «Нас обоих к этому принудили». От страха я едва не лишилась чувств. Неужели он намекал, что женился на мне против своей воли?

О, сестра! Какой позор! Какая горькая мука!

Я принялась заламывать руки на коленях, не смея произнести ни слова, не зная, что ответить. Он накрыл мои ладони своей, и какое-то время мы оба молчали. Я хотела только одного: чтобы он убрал руку. Его взгляд блуждал по моему лицу. Наконец он с горечью тихо произнес:

– Произошло то, чего я боялся. Ты не хочешь – не способна – открыться мне и не смеешь отступить от того, чему тебя научили. Послушай… Я не прошу тебя говорить, дай только один крошечный знак. Кивни, если готова жить со мной по-новому.

Он пристально смотрел на меня. Я чувствовала, как его рука крепко и уверенно сжимает мою. Что он имел в виду? Почему все не может идти по заведенному порядку? Я была готова стать его женой, родить ему сыновей. Ох, с той минуты тяжкое бремя не покидает меня ни днем ни ночью! Не зная, что делать, я в отчаянии кивнула.

– Благодарю. – Он убрал руку и поднялся. – А теперь отдыхай. Здесь тебя никто не потревожит. И помни: тебе нечего бояться, ни сейчас, ни когда-либо. Будь покойна. Сегодня я проведу ночь в маленькой комнате.

Он быстро развернулся и вышел.

О Гуаньинь, богиня милосердия, молю, сжалься надо мной! В своем одиночестве я чувствовала себя испуганным ребенком! Я никогда не спала вдали от дома, а теперь осталась наедине с уверенностью, что не угодила мужу!

Я бросилась к двери с безумной мыслью убежать и вернуться домой… Прикосновение к тяжелому дверному засову меня отрезвило. Ни о каком возврате к прошлому не могло идти речи. Даже если я чудом проберусь через незнакомые дворы нового жилища, за ними лежит неизвестная улица. Даже если я чудом найду дорогу к воротам родного дома, они не откроются, чтобы меня впустить. Даже если старый привратник сжалится и позволит мне переступить порог комнат, где я провела детство, там будет ждать мама, готовая напомнить о моем долге. С выражением печали на неумолимом лице она прикажет мне немедленно вернуться в дом мужа. Отныне я принадлежу другой семье.

Поэтому я медленно сняла свадебный наряд и убрала его в сторону, а затем долго сидела на краю большой кровати с балдахином, не решаясь заползти в царящий под ним сумрак. Слова мужа крутились у меня в голове, лишенные всякого смысла. Наконец к глазам подступили слезы. Я свернулась под одеялом и проплакала несколько мучительных часов, пока меня не сморил беспокойный сон.

Проснувшись на рассвете, я с удивлением обвела глазами незнакомую комнату – и на меня нахлынули горькие воспоминания. Я поспешно встала, чтобы привести себя в порядок. Вскоре вошла служанка с горячей водой и вопросительно глянула по сторонам. Я встретила ее с достоинством: к счастью, мамины уроки не прошли даром. По крайней мере, никто не узнает, что я не угодила мужу.

– Отнеси воду своему хозяину, – велела я. – Он одевается в соседней комнате.

Затем я с гордостью облачилась в багряную парчу, а в уши вставила золотые серьги.

* * *

Сестра! С нашего последнего разговора прошел уже месяц. В моей жизни творится много странного.

Мы уехали из дома его предков! Мой муж обвинил свою почтенную матушку в деспотизме и заявил, что не позволит делать из жены прислугу.

Все началось из-за пустяка. Когда свадебные торжества подошли к концу, наступил черед представиться матери моего мужа. Встав пораньше, я велела рабыне принести горячую воду, наполнила медный таз, а затем вслед за ней отправилась к свекрови и с поклоном сказала:

– Прошу достопочтенную госпожу оказать любезность и совершить омовение этой горячей водой.

Свекровь лежала в постели, возвышаясь под атласными одеялами, точно огромная гора. Когда она приподнялась, чтобы вымыть руки и лицо, я не смела на нее взглянуть. Затем она жестом велела мне забрать таз и уйти. Не знаю, то ли рука моя зацепилась за тяжелый шелковый балдахин, то ли дрогнула от страха: когда я подняла таз, он покачнулся, и немного воды пролилось на кровать. Похолодев от ужаса, я услышала хриплый окрик:

– Вот так раз! Хорошенькая же из тебя сноха!

Зная, что не дозволено оправдываться, я молча развернулась и покинула комнату, унося таз в трясущихся руках. Глаза заволокло пеленой слез. Переступив порог, я очутилась лицом к лицу с мужем, который как раз проходил мимо, и заметила, что он чем-то рассержен. Мною овладел страх: вдруг он обвинит меня в том, что я сразу же вызвала недовольство его матери? Руки у меня были заняты, и я не могла вытереть слезы, которые собирались в уголках глаз и стекали по щекам.

– Таз выскользнул… – глупо, по-детски пробормотала я.

Он перебил:

– Я тебя не виню. Однако впредь не позволю, чтобы моя жена выполняла работу горничной. У моей матери сотня рабынь!

Я попыталась объяснить, что хотела выказать должное послушание. Матушка старательно обучила меня всем знакам уважения, которые требуются от снохи: учтиво вставать в присутствии свекрови, сопровождать ее к самому почетному месту, ополаскивать ее чашку и медленно наливать в нее свежезаваренный зеленый чай, а затем осторожно подавать его двумя руками. Не отказывать ей ни в чем. Заботиться о ней, как о родной матери, и молча сносить ее упреки, даже несправедливые. Во всем подчиняться… Однако решимость моего мужа была непоколебима. Он не прислушался к моим словам.

Не подумай, сестра, что перемена совершилась легко. Родители приказали ему остаться в доме предков, согласно древнему обычаю. Отец моего мужа – ученый человек, невысокий, худощавый и согбенный грузом знаний. Сидя в гостиной по правую сторону от стола под табличками предков, он трижды погладил свою редкую седую бороду и молвил:

– Оставайся дома, сын мой. Все, что принадлежит мне, принадлежит и тебе. Здесь много места и еды хватит на всех. Тебе не за чем изнурять тело тяжелым трудом. Проводи свои дни за достойными занятиями и учебой, если она тебе по душе. Пусть эта женщина, сноха твоей матери, рожает сыновей. Три поколения, живущие под одной крышей, – отрада для глаз.

Однако муж мой порывист и нетерпелив. Вместо того чтобы поклониться отцу, он воскликнул:

– Но я хочу работать! Я владею профессией – самой благородной в западном мире. Что же до сыновей, есть вещи и поважнее. Любая собака способна населить землю плодами своего чрева! Я хочу подарить стране плоды своего разума.

Я подглядывала за ними через синие занавеси на дверях и ужаснулась тому, как сын говорит с отцом. Будь он старшим отпрыском, воспитанным согласно древним обычаям, то никогда не посмел бы перечить отцу. Однако годы, проведенные в дальних странах, где молодые не уважают стариков, сделали его непочтительным. Правда, на прощание он обратился к родителям с любезными словами и обещал навсегда сохранить в сердце сыновнюю привязанность. И все-таки мы переехали в новый дом!

* * *

Никогда прежде я не видела ничего подобного. Здесь нет внутреннего дворика, только крошечный квадратный холл, куда выходят двери комнат и откуда наверх ведет крутая лестница. Взобравшись по ней в первый раз, я боялась спуститься: мои ноги не привыкли к такой крутизне. Поэтому я села и, держась за перила, сползла вниз ступенька за ступенькой. Заметив на платье частички свежей краски, я поспешила переодеться, чтобы муж не спросил, откуда они, и не высмеял мои страхи. Меня пугает его резкий и громкий смех.

Расставить мебель в таком доме – задача не из легких. Ни для чего не хватает места. В качестве приданого я привезла из дома массивный стол и стулья тикового дерева и большую кровать, не уступающую брачному ложу моей матери. Стол со стульями муж разместил в дополнительной комнате, которую он называет «столовая», а кровать, на которой, как я думала, родятся мои дети, не влезла ни в одну из маленьких спален наверху. Поэтому я довольствуюсь бамбуковой кроватью, как у прислуги, а муж спит в отдельной комнате на узкой железной койке, больше похожей на скамью. Мне сложно привыкнуть ко всем этим странностям.

В главной комнате – так называемой гостиной – он расставил кресла, которые купил сам: нелепые до безобразия, они не похожи одно на другое, а некоторые сделаны из обычного тростника. Посередине стоит небольшой, накрытый клеенчатой скатертью столик, и на нем – несколько книг. Одним словом – уродство.

На стенах он повесил фотографии школьных товарищей и квадратный кусок фетра с иностранными буквами. Я спросила, не его ли это диплом. Муж в ответ расхохотался, а затем предъявил настоящий диплом – обтянутую кожей картонку с непонятными черными символами. Он указал на свое имя, за которым шли странные закорючки. Первые две обозначали название его колледжа, а две других – степень доктора западной медицины. Я спросила, соответствует ли она званию ученого нашей древней академии «Ханьлинь». Он вновь рассмеялся и сказал, что между ними нет ничего общего. Диплом, помещенный под стекло в рамку, занимает почетное место на стене – там же, где в доме моей матери висит августейший портрет старого императора Мин.

О, этот отвратительный западный дом! Смогу ли я когда-нибудь назвать его своим? В окнах вместо решеток с матовой рисовой бумагой стоят большие прозрачные стекла. Яркие солнечные лучи отражаются от белых стен и подчеркивают каждую пылинку на мебели. Я не привыкла к такому беспощадному свету! Когда я наношу на губы киноварь и покрываю лоб рисовой пудрой, как меня учили, свет обнажает каждый штрих, и муж говорит:

– Пожалуйста, не надо так себя раскрашивать. Мне нравится, когда женщины выглядят естественно.

Однако мягкость пудры и теплый оттенок киновари подчеркивают нашу красоту, без них она будет незавершенной. Все равно что причесаться, не пригладив волосы маслом, или носить туфли без вышивки. В китайском доме на лица женщин падает мягкий свет, приглушенный решетками и резьбой, а здесь… Как мне выглядеть красивой в его глазах?

Кроме того, эти окна абсурдны. Когда муж купил белую ткань и попросил меня сшить занавески, я пришла в изумление: сначала в стене делают проем, куда вставляют стекло, а после завешивают его тканью!

Пол здесь деревянный, так что слышно каждый шаг иностранных туфель, которые носит мой муж. Поэтому он купил несколько квадратов тяжелой шерстяной материи с цветочным узором и разложил их на полу. Я пришла в сильное замешательство: вдруг они испачкаются или слуги по забывчивости плюнут на пол? Однако, когда я об этом упомянула, муж возмущенно заявил, что никто не будет плевать в доме!

– Где же в таком случае? – спросила я.

– Снаружи, если по-другому нельзя, – отрезал он.

Новые порядки дались слугам нелегко, даже я порой забывала и выплевывала кожуру от арбузных семечек на пол. Тогда муж купил маленькие неглубокие миски для каждой комнаты и велел пользоваться ими. Странно, что сам он использует платок, который затем возвращает в карман. Отвратительная западная привычка!