Мы до сих пор в неведении, сестра! Каждый день я отправляю садовника в дом моей матери, чтобы справиться о ее здоровье и узнать, нет ли каких известий от брата. И каждый раз, вот уже пятнадцать дней, садовник возвращается с тем же ответом:

– Достопочтенная просила передать, что здорова, хотя слуги видят, как она тает на глазах и почти не ест. От молодого господина пока никаких вестей. Потому-то ее душа и разъедает тело. В таком возрасте нелегко противостоять тревогам.

О, почему брат не пишет? Я приготовила для мамы изысканные кушанья, разложила их в лучшие фарфоровые тарелки и отправила через слуг с такими словами:

«Матушка, пожалуйста, съешьте немного мяса. Если не ради удовольствия, то хотя бы потому, что я приготовила его собственноручно».

Говорят, она едва притрагивается к еде – и тут же откладывает палочки. Ее не оставляет тревога. Неужели брат хочет погубить маму своим поведением? Ему прекрасно известно, как она относится к неподобающим западным обычаям. Позор, что он забыл о своем долге!

Я часами размышляю и строю догадки. Как поступит мой брат? Я не сомневалась, что в конце концов он прислушается к матери. Разве не ей он обязан каждой клеточкой своего тела? Неужели у него хватит духу осквернить этот священный дар связью с чужестранкой?

Кроме того, брат с ранних лет посвящен в мудрость Великого Учителя, которая гласит: «Первая обязанность мужчины – во всем следовать воле родителей». Узнав о намерениях сына, отец наверняка ему откажет. Таким образом, ко мне ненадолго вернулось утраченное спокойствие.

* * *

Однако сегодня мои мысли подобны стремительному потоку, несущему свои воды по бесплодной земле.

Мой муж – вот кто силою своей любви заставляет меня усомниться в мудрости старинных обычаев. Я нахожусь в растерянности. Вчера вечером он говорил странные вещи. Вот как все было.

Мы сидели на маленькой кирпичной террасе, которую он пристроил с южной стороны дома. Слуги удалились по своим делам. Наш сын спал наверху в бамбуковой кроватке. Я сидела на фарфоровой садовой скамье чуть поодаль от моего господина, как и подобает. Сам он растянулся в плетеном шезлонге.

Вместе мы наблюдали за полной луной, мерцающей в вышине. Подул ночной ветерок, и по небу со скоростью больших белоснежных птиц пронеслась вереница облаков, которые то скрывали, то вновь обнажали чарующий лик луны. Стремительный их бег создавал иллюзию, будто сама луна кружит над деревьями. В ночном воздухе витал запах дождя. От всей этой красоты и покоя сердце мое наполнилось восторгом. Внезапно я осознала, что вполне довольна своей судьбой. Подняв глаза, я увидела, что муж наблюдает за мной. Робкий и ни с чем не сравнимый трепет счастья охватил меня.

– Какая луна! – сказал он наконец, и его голос дрожал от радости. – Не хочешь сыграть на своей древней арфе, Гуйлань?

– По словам старинных мастеров, которые ее создали, у арфы есть семь табу и шесть вещей, которых она не терпит, – сказала я, желая его поддразнить. – Она не подает голоса во время траура, в присутствии праздничных инструментов, когда музыкант несчастен или недостоин, если давно не зажигались благовония, а также в присутствии равнодушного слушателя. Если арфа не запоет сегодня вечером, мой господин, то по какой причине из этих шести?

Однако он со всей серьезностью ответил:

– Помню, однажды арфа отказалась подать голос в моем присутствии: я был тем равнодушным слушателем. Но теперь?.. Нет, душа моя. Пусть твои пальцы сыграют песни о любви, песни старых поэтов.

Тогда я поднялась за арфой, положила ее на маленький каменный столик подле мужа и тронула струны, размышляя, что ему сыграть. Наконец я запела:

Печальный напев звучал в струнах еще долго после того, как мои пальцы перестали их касаться: «Одна-одна-одна…» Ветер подхватил эхо, и внезапно весь сад наполнился тоскливыми звуками, которые странным образом отозвались во мне и пробудили печальные воспоминания о маме, дремавшие весь последний час. Я осторожно накрыла струны ладонью, чтобы заглушить их стенание.

– Сегодня, господин, арфа недовольна из-за меня. Мне грустно, и она плачет вместе со мной.

Он приблизился и взял меня за руку.

– Отчего ты грустишь?

– Дело в моей матери, – тихо сказала я, на мгновение преклонив голову к его плечу. – Она страдает из-за моего брата, и ее страдание передается мне через арфу. Я чувствую, сегодня мама неспокойна. Она тревожится в ожидании его приезда. У нее никого не осталось, кроме сына. С отцом их уже давно ничто не связывает, а я отныне принадлежу к другой семье – вашей.

Вначале супруг мой ничего не ответил. Вынув из кармана иностранный табак, он закурил, а потом спокойно произнес:

– Готовься к худшему. Нужно смотреть правде в глаза. Вероятно, он не станет повиноваться матери.

Я встревожилась.

– Почему вы так думаете?

– А у тебя есть основания считать иначе? – спросил он, выпуская изо рта клубы сигаретного дыма.

Я отстранилась.

– Нет, не спрашивайте меня. Я не знаю… Я не сильна в рассуждениях! Единственный довод, который приходит мне на ум: его с детства учили, что послушание родителям лежит в основе государства, и сыновний долг…

– Старые устои рушатся… вернее, уже рухнули, – перебил меня супруг с многозначительным взглядом. – В настоящее время необходимы более веские доводы.

Вначале я отнеслась к его словам с некоторым сомнением, а затем вспомнила свою тайную усладу – то, о чем никогда не говорила вслух.

– Но ведь иностранки так уродливы, – прошептала я сокровенную мысль. – Как мужчина нашей расы может искать среди них жену? У западных мужчин нет другого выбора, и они…

Я умолкла: мне было стыдно говорить так о других мужчинах при супруге. И тем не менее как могли они желать женщин, подобных той, в чьем доме мы побывали до рождения сына? Эти светлые пустые глаза, эти выцветшие волосы, эти грубые ладони и ступни… Я хорошо знаю своего брата! Разве он не сын моего отца? Разве мой отец больше всего на свете не ценит в женщинах красоту?

Муж коротко рассмеялся.

– Ах! Не все китаянки красивы, и не все иностранки уродливы! Насколько я слышал, дочь Ли, с которой помолвлен твой брат, далеко не красавица. В чайных поговаривают, что у нее слишком широкий рот, а губы изогнуты книзу, как рисовый серп…

– Как смеют эти бездельники рассуждать о подобном? – возмутилась я. – Она порядочная девушка из знатной семьи!

Он пожал плечами.

– Я лишь повторяю то, что услышал. И твой брат наверняка слышал то же самое. Возможно, именно из-за этих сплетен он так быстро увлекся другой женщиной.

Какое-то время мы молчали.

– К слову, об иностранках… – наконец задумчиво произнес муж. – Некоторые из них прекрасны, словно звезды! У них ясный взгляд, раскованные тела…

Я в изумлении посмотрела на него.

– Прекрасные обнаженные руки… – продолжал он, словно не замечая меня. – В них нет ни капли нарочитой скромности наших женщин. Они свободны, как солнце и ветер; смеясь и танцуя, они вырывают сердце мужчины и пропускают его сквозь пальцы, как солнечный свет, чтобы затем растоптать его.

На миг у меня пресеклось дыхание. О ком говорил мой муж? Какая иностранка научила его так думать? Внезапно во мне поднялась горькая обида.

– Вы… у вас… – Я запнулась.

Он покачал головой и тихо рассмеялся.

– О, женщины! Нет, никто не топтал мое сердце. Я хранил его до тех пор, пока… – Нотка нежности, прозвучавшая в его голосе, отозвалась в моем сердце, и я почувствовала облегчение.

– Вам приходилось нелегко? – прошептала я.

– Да, порой. Мы, китайцы, всегда стояли особняком. Наши женщины сдержанные и неприступные, они ничем не выдают своих чувств. А для молодого человека вроде твоего брата иностранки, с их прекрасной, по-лебединому белоснежной кожей, предлагающие в танце свои изящные тела…

– Довольно, господин, – с достоинством промолвила я. – Это мужские разговоры, не предназначенные для моих ушей. Неужели эти люди в самом деле такие грубые и дикие, как следует из ваших слов?

– Нет, – медленно ответил он. – Отчасти причина кроется в том, что их нация еще молода, а молодость не ищет утонченных наслаждений. Твой брат тоже молод. Ты должна помнить об этом, даже если тебе неприятно слышать, что у его невесты губы изогнуты, как рисовый серп.

Одарив меня очередной улыбкой, он вновь погрузился в созерцание луны.

Мой муж мудрый человек. Я не могу легкомысленно отмахнуться от его слов. Из всего им сказанного я начинаю понимать, что в обнаженной плоти иностранок есть какое-то неуловимое очарование. Слушая его, я ощущаю смутную тревогу. На память приходят сияющие глаза и смех моего отца и его любимой наложницы. Я содрогаюсь от подобных мыслей – и все же не могу их отогнать.

Конечно, размышляла я, мой брат мужчина. К тому же его затянувшееся молчание – дурной знак. Еще с детства он использовал молчание как способ настоять на своем. По рассказам Ван Да Ма, стоило маме что-либо ему запретить, как он замыкался в себе и еще сильнее упорствовал в своем желании.

В конце концов я со вздохом убрала арфу в лакированный футляр. Луна полностью скрылась за облаками, стал накрапывать дождик. Атмосфера вечера изменилась, и мы зашли в дом.

В ту ночь я почти не спала.